Виктор Костевич – Двадцатый год. Книга первая (страница 19)
Ерошенко бы тоже не обратил на капеллу внимания, но когда поют в трех шагах от тебя, трудно делать вид, что ничего не видишь. Рука проскользнула в карман и в лежавшую на тротуаре фуражку легли две истертые керенки. Бася, со всегдашним чувством вины, быстро проделала то же самое, правда положила не керенки, а совзнаки – что нашла. Солдат безучастно кивнул головой, девочка, не прекращая пения, пересчитала валюту глазами.
Ерошенко спросил:
– К Старовольским?
Они пошли прочь, вверх по улице, туда, где высился памятник графу Бобринскому, до сих пор удивительным образом не снесенный. Бася подставила Косте локоть, и он с удовольствием взял ее под руку.
Все пташки, канарейки
так жалобно поют,
и нас с тобою милый
разлуке предают.
Старовольские жили на Большой Васильковской, неподалеку от католической церкви, которую, как принято в России, называли на польский лад – костелом. Барбаре в Киеве довелось побывать лишь однажды, в пятнадцатом, когда тут, проездом в Ростов, оказались родители с Маней. Ерошенко, напротив, бывал здесь многократно, но если и заходил на Большую Васильковскую, то лишь со стороны Крещатика. Между тем проще было дойти, сразу же свернув направо и обойдя университет.
Сориентироваться было нетрудно, однако Бася настояла, чтобы Костя уточнил дорогу у прохожих – мало ли что могло измениться при немцах, гетмане, Петлюре и Деникине. Стоило к тому же пообщаться с киевлянами, ощутить, чем дышит город. Перед встречей со Старовольскими это представлялось нелишним.
Поискав глазами и выбрав из прохожих одетую по-городскому женщину, Костя набрался смелости.
– Добрый день, гражданка. Вы не могли бы объяснить, как пройти на Большую Васильковскую?
Похоже, женщина приняла Ерошенко за москвича или петербуржца, каковых в последние три года перебывало на юге великое множество. Во всяком случае, откликнулась на просьбу с удовольствием.
– Очень просто, молодой товарищ. Вы и ваша барышня стоите на улице Коминтерна, которая в режим была Безаковская…
Бася моментально пожалела, что не послушалась Кости. О южной разговорчивости она знала не понаслышке.
– Я не спрошу вас, кто такой Безак, он свое давно утратил, но вы мне можете назвать, кто есть товарищ Коминтерн?
Теперь известное не понаслышке подтверждалось. Что же, рассудила Бася, можно потерпеть. Станут понятнее настроения масс.
– Это сокращение, – покорно объяснил Ерошенко. – Коммунистический Интернационал.
Настроения масс проявились моментально.
– Какая жалость, я-то думала, еще один еврей. – Шутка явно повторялась дамой не впервые. – Так вот, вы и ваша барышня пойдете отсюда вон туда. Только умоляю, не сворачивайте в улицу Жилянскую, ни направо, ни налево. Если вам нужна синагога, тогда налево.
– Сегодня не нужна, – признался Костя.
– А еврейский базар не нужен? Так тот, он там тоже будет налево.
Бася взглянула на небо. День обещал быть солнечным. За спиной прошелестела пролетка, было бы проще доехать на ней. И проще, и приятнее.
– Евбаз нам не нужен, – обозначил Костя знакомство с местной топонимикой.
Женщина наконец осознала: перед нею не петербуржец. Возможно, даже не москвич. Процесса это, впрочем, не ускорило.
– Тогда я вам под строжайшим секретом скажу. Сегодня на Евбазе моя знакомая, она сидит там с Пинкертоном, говорила: Петлюра снюхался с поляками и через месяц обратно будет в Киеве.
Бася неслышно хихикнула. Повсюду одно и то же. Неумолимые башкиры. Марширующие тремя колоннами легионеры. Чухонцы и японцы. Русские люди по-прежнему жили ожиданием перемен, с надеждой, опаскою, страхом. Не веря советским газетам – и веря в самую несусветную чушь.
– Можете не беспокоиться, – пообещал Ерошенко, – это решительно невозможно. Петлюра и Пилсудский, не спорю, негодяи, но снюхаться им не удастся. У них непримиримые противоречия. В Галиции, в Подолии, на Волыни.
– Я не знаю, молодой товарищ, – игриво ухмыльнулась киевлянка, – про что там говорят у вас в Галиции. Но моя знакомая с Евбаза мне сказала: будут погромы и надо приготовиться заранее. Можете купить у меня Пинкертона или, если хочете, Путилина. Гения русского сыска, – пояснила она, заподозрив Ерошенко в невежестве.
Бася, заскучав, принялась рассматривать фасады. Страшновато было предположить, к чему там собирались готовиться пифия с Евбаза и собеседница Кости. Участь жертвы погрома даме явно не угрожала.
Ерошенко понемногу начинал терять терпение.
– Что дальше, товарищ женщина?
– Дальше будет то, что если вы не свернете в Жилянскую, то дойдете до Мариинско-Благовещенской, только теперь она Пятакова. Вы не скажете, это тоже сокращение?
Костя стиснул зубы.
– Это большевик, его убили. Два года назад, в Киеве. Саблей высверлили сердце. При Центральной Раде.
– Какая жалость. Мне тая ихняя Рада с самого начала не понравилась. А тот другой Пятаков, он ему не родственник?
– Брат… Дальше?
– Дальше вы пойдете вправо по Мариинско-Благовещенской имени Пятакова и, если не свернете на Караваевскую, Тарасовскую, Владимирскую и Кузнечную-нынче-Пролетарскую, то враз дойдете до Большой Васильковской. Вам куда там с барышней хочется?
– В сторону костела.
– Так вы поляки? То-то, я гляжу, нерусские. Тогда направо. Я жеж говорю, Петлюра скоро будет в Киеве.
* * *
Парадный подъезд дома на Большой Васильковской, как водится, был заколочен. Добрый человек в белом фартуке, сидевший на табурете под вывеской «Парiхмахерська», со свойственной южанам отзывчивостью растолковал обоим нерусским, по которой из черных лестниц они смогут подняться в нужную им квартиру. Костя учтиво поблагодарил за полезную информацию и, к Басиной радости, не спросил о загадочном языке на вывеске.
Войдя на прямоугольный, некогда зеленый двор – ныне от деревьев не осталось и пеньков, – Бася внезапно остановилась. На секунду прикрыла глаза.
– Ты слышишь?
Показала на одно из окон третьего этажа, точно зная – там квартира Старовольских. Ерошенко кивнул. В самом деле, невероятно. Здесь словно бы чувствовали, что сегодня, в этот апрельский день сюда придет Барбара Котвицкая. И устроили ей сюрприз.
– Знаешь, что это? – прошептала Бася.
– Шопен.
Спроси его кто-нибудь другой, Ерошенко был бы задет. Но когда с тобою рядом Баськино счастливое лицо… К тому же и она осознала свою бестактность.
– Я имела в виду, что именно.
Ерошенко прислушался к плывущим сверху звукам. Похоже на вальс, не обычный, конечно, под который танцуют, а шопеновский. Который слушают, закрыв глаза. Ответил апофатически:
– Не Marche Funèbre, не Революционный этюд и не полонез as-dur – ля чего-то там. И вообще, не полонез и не мазурка.
Басе захотелось немедленно его расцеловать. Без причины, просто захотелось.
– Вальс a-moll, ля минор. Замечательно, правда? Никогда не думала, что Вацек так научится играть. У меня, сколько мама не мучила, ничего не выходило. Не самая сложная вещь, но я бездарь, больше любила читать. Подождешь меня здесь?
– Пожалуй.
Идти вдвоем в чужую квартиру и нервировать незнакомых людей не стоило. Не прежние времена. Впрочем, Ерошенко постеснялся бы и в прежние.
Тем не менее на полутемную лестницу они ступили вместе. Дойдя до нужной площадки, посмотрев на искомую дверь – за нею звучала музыка – и бесшумно поднявшись, на всякий случай, на следующий пролет, Костя кивнул и, успокоенный, медленно направился по лестнице вниз. Пианист на третьем этаже заканчивал вальс a-moll.
* * *
– Это которых вам Старовольских понадобилось? Тех, которые беглые и до Крыму не добежавшие? – переспросил Барбару незнакомый седовласый старец, с бородой достойной Маркса и библейских патриархов. За его спиной, приглушенный дверью комнаты, опять зазвучал Шопен, правда что именно Бася в этот раз не знала. А если бы и знала, то уже бы не вспомнила.
– Маргариту Казимировну и Павла Андреевича, – пояснила она дрогнувшим голосом. – Инженера.
Троюродную сестру Басиной мамы тоже звали Маргаритой. Истоки фамильной традиции тонули во мгле веков, но в различных семействах разветвленного литовского рода это имя обязательно носила если не мать, то дочка, обычно старшая, – так что не зовись старшая пани Котвицкая Малгожатой, Малгожатой бы стала Бася – и Франек дразнил бы ее тогда не Бахой, а Гохой. (Строго говоря, Барбару нарекли и Малгожатой, но лишь в качестве третьего имени, которым Барбара не пользовалась.)
Две семьи, из которых вышли пани Котвицкая и госпожа Старовольская, друг друга почти не знали. Предки Малгожаты Котвицкой, беря в жены – задолго до рождения автора «Будрысов» – исключительно вэсолютких як котэчки и бельших од млека ляшек24, давным-давно превратились в поляков, сохранив лишь русскую фамилию на «евич». В отличие от них, предки Маргариты Старовольской, несмотря на все унии, политические и религиозные, как были, так и остались русскими. При известном сочувствии к обиженным Екатериной польским родственникам они приняли возвращение края в Россию как нечто законное и глубоко закономерное, в польских возмущениях не участвовали и уже в восемьсот двенадцатом защищали обретенную родину в отечественной войне – сражаясь против прадедов Кароля и Малгожаты, шедших на Москву в корпусе князя Юзефа.
Прочная связь между киевской и варшавской семьями возникла благодаря японскому коварству: занесенные мобилизацией в Красноярск будущий профессор и инженер однажды, копаясь в генеалогии, выяснили, что благодаря обеим Маргаритам пребывают между собою в свойстве. Обстоятельство обоим чрезвычайно понравилось, еще более укрепив возникшую на Енисее дружбу.