Виктор Конецкий – Луна днем (страница 30)
— Отчего ж вы такая... будто горем каким-то убитая? — растерянно пробормотала Катя и села. Ольга Агеевна тоже приподнялась на локте. В широком разрезе цветной рубахи забелело ее плечо.
Волны грохотали все сильнее. Занавески на окнах колебались. Ветер пробивался в щели и тревожил их.
— Это счастье, — сказала Ольга Агеевна и тронула Катины волосы. Легкий волос — легкую долю просит. У тебя вот легкий, а мой — вона. — Она легла и закинула руку за голову. — Десять лет я этого счастья ждала. И Ваня ждал. Все сына просил у меня. А последние годы и ждать перестал. Придет с моря хмурый. Без ласки, будто силком берет. А что я? И к врачам ходила. Все, говорят, у тебя в порядке... Только вот в эту Ванину побывку и случилось. Да боюсь — поздно. Дунька Трифонова у них на судне, буфетчицей пошла. — Ольга Агеевна дернулась всем телом и задышала часто. — Ненавижу я ее, ненавижу паскуду...
— Успокойтесь, успокойтесь, — повторяла Катя. Страшно ей было, как напрягается и вздрагивает большая грудь Ольги Агеевны.
— Каюта у тралмейстера отдельная, понимаешь, девонька, — выдохнула Ольга Агеевна и заплакала, зарыдала, комкая руками подушку. — Специально Дунька за ним в море пошла. Специально. Трудно мужику полгода без бабы быть, вот и...
Совсем осатанел ветер, носясь над морем. Налетел на домик, швырнул мокрым песком в окошки. Пахнуло в комнату влажным воздухом. Точно приблизилось — с новой силой загрохотало море.
Ольга Агеевна скинула одеяло, встала.
— Попью только, подожди.
Катя свернулась в клубок, прижалась лбом к коленкам.
«Когда же люди без горя жить научатся, — думала она, — когда? Вот женщина эта скромная, тихая, плачет, трясется вся...»
— Все восемь баллов верняком в море задувает, — громко сказала хозяйка, возвращаясь.
— Да что это за Дуня? — спросила Катя.
— Дунька-то? В бригаде моей раньше работала. Мужик ее в позапрошлом году с моря не пришел. Смыло его за Нордкапом где-то. С тех пор бесится баба. А я ей свои думки рассказывала, что Иван уйти грозится, потому что детей ему не рожаю. Думала, по сродству поймет. Вот и поняла... Да ты видала ее. Помнишь, ватник она мне заносила как-то?
Когда вспыхивал на молу огонь, быстро скользила по стене над кроватью перепутанная тень от куста герани на подоконнике, и Кате чудилось, будто это рябит мелкая волна в пасмурный, но спокойный день у рыбацких причалов. Она вспомнила лицо Дуньки Трифоновой, злое, но красивое, и ее бахилы, подтянутые к самому животу, скомканную и завязанную сбоку узлом юбку...
— Тетя Оля, — сказала Катя, — ведь вы уже давно знаете, что будет у вас маленький. Ну и... послали бы в море телеграмму, молнию бы... И все образуется. Послали вы?
Ольга Агеевна просунула под одеяло руку, коснулась Катиных ступней.
— Согрелась, что ли?
— И все время так и ждете, и ждете, да?
— Молоденькая ты еще. Боюсь, не поймешь меня. Двинься чуть.
Катя пододвинулась. Ольга Агеевна легла. Пружины матраца скрипнули, зазвенели тонко, стихли.
— Если не забыл, как первые годы любились мы, то и из этого рейса моим вернется. А нет... Сама сына растить буду. Или дочку, — тихо добавила она.
Слезы прижгли глаза Кате. Она заплакала.
— А мне как, тетя Оля? — Говорить Кате было трудно. Она вздыхала порывисто и неглубоко. Ольга Агеевна, наверное, не разобрала ее вопроса.
— ...или доченьку, — повторила она чуть слышно, но так, что Катя почему-то затихла и сперва одним, а потом другим плечом вытерла на щеках слезы.
Больше они не говорили — лежали молча. Ветер слабел. Березы в леске шумели устало.
Потом Катя почувствовала, как тяжелеет у нее на бедре рука Ольги Агеевны — хозяйка уснула.
Брызги долетали до окон все реже и реже.
За стенкой звякнул будильник. Катя встрепенулась.
Будильник зудел в темноте требовательно и сердито. Катя сползла с кровати, долго смотрела в лицо Ольге Агеевне и вдруг прошептала:
— Тебе только сияние на голове распустить... Икона!
Тучи над морем расползались. Небо светлело от лунного света. Рябь на лужах серебрилась.
Катя торопливо сошла со ступенек крыльца, запахнула платок. Тяжелые казенные сапоги хозяйки были велики ей. Сапоги вязли в грязи, мешали идти.
С берез падали в лужи капли. Влажный воздух зыбко дрожал между деревьями.
Катя скинула сапоги, побежала к почте босая. Она не оглядывалась.
С моря, шаря лучом прожектора по молу, пробирался в бухту траулер. Он грузно качался на мутных волнах. Ветер трепал привязанные на косых вантах сети.
ЛОЦМАН
В ту ночь тихой тенью промелькнули над Финским заливом неизвестные самолеты. С глухим всплеском врезались в воду донные мины, опустились на грунт посреди фарватера, которым только и могут ходить в Ленинград корабли.
Настало утро. С залива тянуло чуть слышным ветерком. Ветер был так слаб, что даже не рябил мазутную пленку на портовой воде. Солнце еще не поднялось над громадами элеваторов, но в воздухе уже было светло и по-утреннему чисто.
Около восьми часов утра Трофимов вышел из маленького домика лоцманской станции. Он неторопливо спустился по влажным от ночной сырости сходням к катеру и сам помог вахтенному матросу убрать пеньковый швартовый трос. От прикосновения к пеньке руки запахли смолой. Трофимов любил этот запах, как и все другие запахи порта.
— Куда идем, а, Федор Алексеевич? — позевывая в кулак, спросил моторист.
Трофимов спрыгнул на вихлявую палубу катерка и оттолкнул его от стенки.
— На «Рухну». Товаро-пассажир. К двадцать первому причалу давай.
Заворчал мотор, и катер побежал по спокойной воде Барочной гавани. Слабо затрепыхал на его гафеле бело-красный лоцманский флаг. Качнулись от волны тяжелые швартовые бочки, захлюпала под ними вода.
— Чего-то мало судов нынче, а, Федор Алексеевич? Самое время для навигации, а причалы пустуют... — проворчал моторист и опять зевнул.
Трофимов не ответил. Ему не хотелось сбивать разговором то радостное и спокойное состояние, которое всегда возникало в нем чистыми солнечными утрами над бегучей невской водой, среди молчаливых пакгаузов порта, шершавых стенок бетонных причалов в ожидании привычной работы и скорого свидания с морем. Через несколько часов он выведет «Рухну» за Кронштадт, и перед ним распахнется простор Финского залива, дрожащая в теплом летнем мареве морская даль. Правда, там «Рухна» застопорит машины, а он спустится по штормтрапу на катер. Сердце на миг защемит зависть, что не он, а другие уходят туда — в далекие дали. Но такова уж судьба всех лоцманов...
Катерок обогнул Северную дамбу и сбавил ход, пропуская по Морскому каналу пассажирский пароходик.
На его палубе, несмотря на раннее утро, уже звучала музыка. Женщины в пестрых легких платьях перегибались через борт, смеялись, махали Федору Алексеевичу и кричали что-то озорное, веселое. Они ехали на все воскресенье отдыхать к зелени и свежести приморских парков. Им было весело и непривычно среди кораблей и причалов порта. Они махали Федору Алексеевичу, потому что считали его хозяином всего вокруг: ведь рукава его кителя обвивали золотые нашивки, а на фуражке зеленел якорь.
Федор Алексеевич немного поколебался, но потом стащил фуражку с головы и помахал в ответ.
— Ну, давай, давай, — сказал Трофимов мотористу. — А то так до вечера и простоишь тут, на девок глядя, — и усмехнулся незаметно: ему тоже было приятно глядеть на веселые женские лица, и было приятно, что ему машут платками.
Катерок прошел под высоким бортом датского рефрижератора, который кончал разгрузку, и впереди показалась круглая корма другого судна с белой аккуратной надписью: «Рухна», и ниже — порт приписки — «Таллин».
— Вот и прибыли, — сказал моторист. — Счастливо вам рейс сделать, Федор Алексеевич!
— Бывай здоров! — ответил Трофимов и только тут заметил, что до сих пор держит фуражку в руке. Это было уже неприлично — подходить к судну с непокрытой головой. Трофимов нахлобучил фуражку и с достоинством поднялся на борт «Рухны».
Его провели в кают-компанию, и там он сидел, молчаливый и строгий, все время, пока таможенники досматривали судно. В иллюминатор виднелся кусок железной стенки, и Трофимов вдруг вспомнил, как еще до революции шестнадцатилетним подростком работал на строительстве этой стенки — возил на ялике техника. Был он тогда силен не по годам, и однажды, разогнав ялик, так стукнул его о сваю, что чуть не утопил техника. Это случилось как раз в том месте, которое виднелось сейчас в открытый иллюминатор. После этого случая Трофимов больше техника не возил — работал подсобником: носил щебень и бил сваи.
Он родился в маленьком рыбачьем поселке с мрачным названием Черная лахта. Зимой перед хибарами поселка расстилался белый простор замерзшего Финского залива. Ветер крутил по льду снеговые вихри, в ночной темноте мигали далекие огоньки Кронштадта. Летом слюдяным блеском наполнялись и дни и ночи. Над белесой водой залива плыли дымки пароходов, и маленький Федька помогал отцу выметывать сети. Федька с самого раннего детства привык видеть на востоке тяжелое темное облако, широко раскинувшееся над горизонтом. Там был город. Город манил. Четырнадцати лет Федька ушел к нему...
Капитан «Рухны» — маленького роста, белобрысый, злой от бессонной ночи — попросил Трофимова подняться на мостик. Трап на причал уже убрали, под бортом «Рухны» расхаживали пограничники с винтовками за плечами. Досмотр судна был закончен.