Виктор Комаров – Божий суд (страница 13)

Комиссар испытующе посмотрел на молодого физика. Но тот спокойно выдержал его взгляд.

— Вы как будто не очень высокого мнения о Девидсе? — осведомился Бэрд. — Или мне показалось?

— Нет, не показалось, — сразу отозвался Ленгли. — Он давным-давно себя исчерпал. В молодости ему повезло: удалось доказать важную теорему — да и то случайно. А потом всю жизнь он из кожи лез, чтобы поддержать марку. Но уже ничего не мог… Временами мне его было просто жаль.

— Как же в таком случае вы объясните, что именно Девидсу удалось решить ту невероятно сложную задачу, с которой никто из вас не мог справиться?

Ленгли неопределенно пожал плечами.

— Скорее всего еще один счастливый случай. В жизни так бывает, что кому-то везет и везет не по заслугам.

Комиссар подумал, что заводить с Ленгли разговор на философские темы, пожалуй, не имеет смысла. Судя по всему, этот молодой человек жил сегодняшним днем. И абстрактные размышления его не слишком занимали.

— Благодарю вас, — произнес Бэрд, поднимаясь. — Вы хотите мне еще что-то сказать?

— Присядьте на минуту, — на этот раз весьма вежливо попросил Ленгли, — Вот вы подозревали, да и сейчас еще, вероятно, продолжаете подозревать, что я выкрал у Девидса это злополучное решение. Я на вас не в претензии — как бы там ни было, по крайней мере, двадцать пять процентов подозрений приходится и на мою долю.

Он полувыжидательно-полувопросительно взглянул на комиссара, но тот промолчал.

— Я, видите ли, спортсмен. Дело не в том, что я занимаюсь спортом в свободнее время — я спортсмен в душе, — продолжал Ленгли. — Хочу, чтобы вы это поняли. Знаете ли вы, что такое настоящий спортсмен? Это человек, для которого главное — борьба. Не награда, не очки, не слава даже, а сам процесс борьбы.

А передергивать карты — это не по моей части. Может обеспечить победу, но не доставляет удовольствия. Я и к физике так отношусь. Как к большой игре…

— Приму к сведению, — заметил Бэрд. — Но на прощание все же вынужден предупредить. Если бумаги у вас, верните их не позже завтрашнего утра. Эта партия — проигрышная.

ХЛЕБНАЯ КРОШКА

Почему-то Бэрд был совершенно убежден в том, что ни у Сигрена, ни у Ленгли записей Девидса нет. Но если так, то оставались Грехем и Сойк. Какую же зацепку найти к Грехему? Какой ключ подобрать? Может-быть?..

Комиссар вновв вытащил из кармана записную книжку Девидса, осторожно извлек из-под обложки билет на вчерашний концерт и стал задумчиво его разглядывать. Потом достал лупу, с которой никогда не расставался, — свадебный подарок старого приятеля, и принялся внимательно изучать синюю бумажку.

И сразу же ему попалось на глаза то самое, чего он, если и не ожидал, то во всяком случае очень хотел обнаружить: маленькая хлебная крошка. Она прилипла к ворсинкам бумаги.

Разумеется, крошка могла пристать к билету и где-нибудь в другом месте. Но она могла также означать, что Грехем заходил к Девидсу после Ленгли.

К тому же нижний край билета по сравнению с верхним, был заметно неровным. Это наводило на мысль, что его оторвали от соседнего уже после получения в кассе. А ведь именно так должен был выглядеть билет, который Мэри отдала Сигрену. Судя по магнитофонной записи, именно этот билет и дошел как раз до Грехема, а затем… Впрочем, его дальнейшая судьба оставалась для Бэрда неизвестной. Но рискнуть все же стоило.

Грехем встретил комиссара с предупредительной любезностью. Он пододвинул ему стул, а сам остался стоять у окна.

— Очень рад, что вы займетесь расследованием этой нелепой истории. Должен сознаться, я провел весьма неприятную ночь.

Бэрд отметил про себя, что Грехем встретил его почти теми же словами, что и Сигрен. Но произнесены они были совершенно иначе. Абсолютно спокойно, без тени истерии, с явной доброжелательностью. Что это? Хитрая уловка или подлинная искренность?

Сперва комиссар хотел попросить Грехема, чтобы он постарался отыскать свой билет в филармонию, но сейчас решил действовать прямо.

— Вам знаком этот билет? — спросил он, вытащив из записной книжки Девидса синий прямоугольничек и протягивая его Грехему. Грехем взял бумажку в руки и, близоруко сощурясь, поднес ее к глазам.

— Да, это мой билет, — произнес он невозмутимо, — то есть тот самый билет, который мне отдал Ленгли. А я в свою очередь уступил его Девидсу.

— В котором часу вы заходили к Девидсу, чтобы отдать ему билет? — быстро спросил Бэрд.

Грехем на мгновение замялся. Ом внимательно посмотрел на комиссара, как бы желая определить, что ему известно. Потом, видимо, на что-то решившись, мотнул головой и произнес все тем же спокойным голосом:

— Я могу вам сказать это совершенно точно. Когда я вошел к Девидсу, было четырнадцать часов двадцать восемь минут.

— Что же произошло дальше?

— Ничего особенного. Я предложил Девидсу билет, он взял его и отдал мне десять кларков. Вот и все.

— А потом?

— Потом я ушел.

— И долго вы были у него в кабинете?

— Не больше минуты.

— Так… — протянул Бэрд, мысленно отметив, что беседа с Грехемом продвинула его к цели всего лишь на какую-то пару минут.

— Хорошо, — продолжил комиссар, решив и дальше вести разговор в том же откровенном тоне, в каком он начался. — Почему же вы не рассказали об этом своим товарищам? Если не ошибаюсь, вы даже пытались сделать вид, что билет все еще находится у вас?

Грехем покраснел. Но ответил, не задумываясь:

— Не то чтобы я испугался, нет. Просто мне было очень не по душе вес это разбирательство, эти взаимные подозрения.

«И поэтому вы предпочли свалить все на Ленгли» — хотел сказать Бэрд, но удержался. В конце концов, он только следователь, а не воспитатель. К тому же не один Грехем, а каждый из этих молодых людей покривил душой. Но если покривил один раз… Ведь не святой же дух унес это проклятое решение.

— Ну хорошо, — повторил Бэрд. — А что вы сами обо всем этом думаете?

— Мне было бы очень тяжело, очень неприятно узнать, что кто-то из моих товарищей… Хуже всего разочаровываться в людях.

Это прозвучало вполне искренне и комиссар с невольным сочувствием взглянул на Грехема. Это было как раз то отвратительное ощущение, которое испытывал он сам всякий раз, когда уличал преступника. Все же он сказал:

— Однако получается, что именно вы заходили к Девидсу последним.

Грехем пожал плечами.

— Понимаю. Вы хотите сказать, что на меня падает подозрение. Мне нечего опасаться.

— Значит, вы тоже думаете, что это сделал Сойк? — неожиданно спросил Бэрд.

— Сойк? — удивился Грехем. — Почему Сойк? Разве я говорил что-нибудь подобное?

— Нет. Но так считает ваш шеф.

— Хэксли? Если хотите знать мое мнение, то менее всего вероятно, чтобы это сделал Сойк.

Он замолчал и задумался. Взгляд его погас и сделался отсутствующим. У Бэрда невольно возникло ощущение, что Грехем мгновенно переместился в какой-то иной мир. Однако он терпеливо ждал. Наконец Грехем возвратился к разговору.

— Если здесь кто-нибудь из нас действительно настоящий ученый — так это именно Сойк. Для меня наука тоже многое значит. И кое-что у меня тоже получается и, смею сказать, — неплохо. Но Сойк! Ему все дается удивительно легко. Понимаете, самые трудные задачи он решает просто играючи. Это прирожденный теоретик. Нет, Сойк не мог… — Грехем некоторое время подбирал подходящее слово, — похитить решение.

«Странно, — подумал Бэрд. — Хэксли говорил мне о Сойке совсем иное…»

Потом спросил вслух:

— Скажите, а что делал Девидс, когда вы были у него?

— По-моему, пил чай.

— А вы не заметили — на столе у Девидса лежали какие-нибудь бумаги?

— О, вы не знаете Девидса. Он был, что называется, аккуратист. Девидс не стал бы пить чай, не спрятав всех своих бумаг.

Бэрд узнал все, что хотел, но не спешил уходить. Грехем произвел на него впечатление думающего человека. И довольно искреннего. С ним стоило поговорить на отвлеченные темы. В частности, он мог бы помочь комиссару лучше понять Сигрена.

Но Бэрд медлил, обдумывая, как лучше подступить с ним к Грехему. Когда он слушал магнитофонные записи, у него сложилось впечатление, что у Грехема сильнее, чем у других теоретиков, развито чувство товарищества. Об этом говорил и тот энтузиазм, с которым он только что выступал в защиту Сойка. И Бэрд решил сыграть именно на этом. Правда, Хэксли обрисовал Грехема мрачным, нелюдимым затворником. Но это могло быть его субъективное мнение — во всяком случае, личное знакомство ничего такого не обнаружило.

— Вы могли бы мне помочь, господин Грехем? — приступил к делу комиссар. — Не скрою, что речь идет о вашем сослуживце — Сигрене. И от этого многое зависит.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал Грехем, хотя в его голосе и прозвучала некоторая настороженность.

— Видите ли, насколько я понял, господин Сигрен — человек весьма религиозный. И я хочу разобраться в том, каким образом это может совмещаться с физикой.

— Ах вот что, — Грехем произнес это с заметным облегчением. — Ну что ж. Скажу вам, что и сам вполне допускаю существование бога, ну, разумеется, не в виде всемогущего старца с сиянием вокруг головы, а как некую высшую силу, организующую материю.

— А разве материя не организует себя сама? — спросил Бэрд, припоминая кое-что из тою, над чем он задумывался в молодости.

— Видите ли, в прошлом веке, когда господствовала так называемая классическая физика и считалось, что все сводится к чисто механическому движению, в природе просто не оставалось места для бога.