Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 8)
— Смотри сюда, Федя, и вникай в тему. Ты проторчишь пару дней здесь, в какой-нибудь гостинице, с вином и моделями. Потом возвращаешься домой, как ни в чём не бывало. Сказал, что «заболел» и списали. Кто проверять будет? Генерал? Он уже на манёврах. Когда вернется — скажешь что заболел и тебя списали на берег. А там, на Камчатке, сам черт не разберет, кто и что. Усек?
Кузен всё ещё трясся, но в глазах уже появилась робкая, отчаянная надежда.
— А… а если он как-то узнает?
— Не узнает, — я хлопнул его по плечу. — Ну что ты, право слово! Даже если меня разоблачат — ты здесь не при чем. Скажешь, мол, «морская болезнь скрутила» ещё до Кронштадта. Найди доктора, который подтвердит. А я уже буду на борту, где-нибудь у экватора. Короче все, решили: не хандри, пиши расписку о добровольной переуступке — и дело в шляпе.
В глазах кузена страх еще мгновение боролся с надеждой. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри снова приятно щёлкнуло — легко, дерзко, почти весело. Прежний «я» сто раз бы всё просчитал. А здесь… здесь — просто взял и сделал.
Кузен Федя между тем раздухарился не на шутку. Он метнулся к рундуку, споткнулся о гипсовую ногу, чудом удержал равновесие и выгреб со стола пухлую кожаную папку.
— Вот! Предписание от Адмиралтейства! Пакеты за сургучной печатью для капитана Крузенштерна! Подорожная до Кронштадта! Сундук тоже бери, он мне даром не нужен, смотреть на него тошно!
Он попытался сунуть мне документы прямо в руки, норовя расцеловать в щеки. Пришлось прервать это проявление братских чувств.
— Погоди, погоди. Сундук мне твой без надобности, свой найдется. Сперва — бумажки.
Привычка. Любая сделка должна быть зафиксирована. Устное слово стоит ровно столько, сколько сотрясаемый им воздух. Это правило спасало мою шкуру минимум дважды, когда партнеры внезапно теряли память при дележе прибыли.
— Садись, — я пододвинул к нему чистый лист бумаги и сунул в дрожащие пальцы перо. — Пиши. Расписку. О переуступке права.
Под мою диктовку Феденька быстро нацарапал: «Я, граф Фёдор Петрович Толстой, находясь в здравом уме, добровольно, ввиду слабости здоровья и нездоровой тяги к изящным искусствам, уступаю свое место в свите камергера Резанова моему двоюродному брату, графу Фёдору Ивановичу Толстому».
Кузен подмахнул бумагу, не перечитывая, словно ипотечный договор на пьяной вечеринке. Посыпал лист песком, чтобы впитать излишки чернил.
Аккуратно сдув песчинки, я сложил драгоценную бумагу вчетверо и спрятал во внутренний карман мундира. Туда же отправилась кожаная папка с адмиралтейскими предписаниями. Юридический статус изменен. Из подследственного смертника я официально превратился в члена первой русской кругосветной экспедиции.
— Ну, бывай, художник, — я хлопнул ошалевшего кузена по плечу. — Твори нетленку. А я пошел собирать манатки. Океан зовет.
Сбежал вниз по лестнице, чувствуя себя победителем по жизни. Расписка лежала во внутреннем кармане — тёплая, как только что выигранные бабки. Сделка века закрыта. Я в игре.
Отец ждал в карете. Сидел, сгорбившись, и смотрел в окно так, будто уже видел меня в кандалах. Когда я плюхнулся рядом и захлопнул дверцу, он резко повернулся. Глаза его были красные от напряжения.
— Ну что⁈ — голос сорвался. — Опять всё провалил? Скажи сразу, чтобы я знал, в какую яму тебя теперь закапывать!
Молча достав сложенный вчетверо лист, я сунул ему под нос.
Отец выхватил бумагу дрожащей рукой, развернул… и замер. Лицо его побелело, потом медленно налилось кровью. Он перечитал расписку дважды, будто не верил своим глазам.
— Ты… — голос у него надломился. — Ты это серьёзно сделал? Подкупил лакея? Прошёл к нему тайком? И он… он согласился⁈
Я кивнул, не отводя глаз.
Отец смотрел на меня так, будто видел чужого человека. Долго. Очень долго. Потом тяжело, с присвистом выдохнул и провёл рукой по лицу.
— И что? — напряженным голосом спросил он. — Ты, правда, поплывешь на край света?
— Поплыву. Почему нет?
Губы отца задрожали.
— Господи… Граф Фёдор Иванович! Я всю жизнь считал тебя пустым, горячим балбесом. Думал, что из тебя никогда ничего путного не выйдет. Только скандалы, дуэли и позор на всю фамилию. А ты… ты сегодня взял и переиграл самого генерала Толстого. Через чёрный ход. Через собственного кузена. Без меня. Без моего разрешения. Один.
Голос его дрогнул. Он сжал расписку так, что бумага захрустела.
— И теперь в море пойдешь, в кругосветное плавание. Никогда не думал, что мой сын способен на такое. Настоящее мужское дело. Хитрое. Смелое. Опасное… и всё равно сделанное.
Он замолчал, глядя на меня уже совсем другими глазами. В них было и удивление, и гордость, и какая-то горькая отцовская боль.
— Чёрт возьми, Фёдор… Ты меня сегодня… поразил. По-настоящему поразил.
Я пожал плечами, хотя внутри приятно кольнуло.
— Так что, батюшка? Едем домой собирать манатки? Или всё-таки в крепость?
Отец медленно сложил расписку, аккуратно спрятал её во внутренний карман и впервые за весь день посмотрел на меня с настоящим, тяжёлым уважением.
— Домой, — глухо сказал он. — И чтоб завтра с утра духу твоего в Петербурге не было.
Илюшка тронул вожжи, карета тронулась. Я откинулся на кожаную спинку и впервые за долгое время по-настоящему улыбнулся.
Какое-то время я вертел в руках пакет с адмиралтейскими печатями, не решаясь его вскрыть. Чиста профессиональная паранойя. Еще в девяностых усвоил правило: не радуйся сделке, пока не прочитал мелкий шрифт. Именно там обычно прячется то, от чего хочется добровольно выйти в окно.
Наконец где-то на середине Невского проспекта любопытство победило. Сломал сургуч, вытащил плотный лист с водяными знаками и начал продираться через отвратительный канцелярит, густо приправленный «сиятельствами», «соизволениями» и ятями. Твою мать, в сравнении с этим Предписанием договоры московских юристов начала девяностых читались как увлекательный комикс.
«По Высочайшему соизволению Его Императорского Величества, вознамерился отправить на берега Японии и в Российско-Американские селения морскую экспедицию…»
Ага. Высочайшее соизволение. Государь император лично соизволил отправить кузена Феденьку к чёрту на рога. Вот так все серьезно.
«…назначить в оный вояж искусных людей для снятия видов новооткрытых земель и собирания редкостей естественной истории…»
Стоп. Перечитал. Ещё раз перечитал. «Снятие видов». «Редкости естественной истории». Это что же получается — от меня будут ждать картинок? Пейзажей? Зарисовок с натуры?
Твою мать. Ну конечно! Ведь по документам я теперь граф Федор Петрович — живописец. Ученик Академии художеств. Последний раз я рисовал в третьем классе, и учительница поставила мне «удовлетворительно» — исключительно потому, что мой заяц в этот раз был похож на картошку с ушами, (а не говно с ушами, как обычно). С тех пор мои отношения с изобразительным искусством были надежно заморожены.
«…вменяется Вам в непременную обязанность употребить Ваши таланты на срисовывание видов берегов, гаваней, одеяний и физиогномий диких народов…»
Физиогномии. Диких народов. Срисовывать.
Я живо представил, как показываю начальству экспедиции плоды своего творчества. «Вот это — алеут. Нет, не картошка. Алеут. Да, я понимаю, немного похоже на говно с ушами. Это авторский стиль. Минимализм».
Ладно. Главное — попасть на борт. А когда выяснится, что рисую я примерно так же, как летаю — то есть никак, но с риском для окружающих, — экспедиция будет уже посреди Тихого океана. Оттуда пешком не возвращают. Да и вообще: думать о проблемах заранее — верный способ не дожить до момента, когда они наступят.
Главное было в конце документа: мне надлежит немедленно явиться к камергеру Резанову и поступить в его полное распоряжение. Живописец Федя назначен в состав посольства, а Резанов — посол.
Резанов… Знакомая фамилия. Где-то я её слышал. А, точно — «Юнона и Авось». Мать когда-то рыдала над этой постановкой так, что соседи пересаживались. Я тогда, десятилетний щегол, вообще не понимал, из-за чего сыр-бор.
Прочитав, я передал бумаги Ивану Андреевичу.
— Батюшка, а кто он вообще такой, этот посол Резанов?
Батюшка посмотрел на меня так, как профессор МГУ — на первокурсника с зачеткой, спрашивающего «а что такое Курвуазье ХО?»
Отец кивнул и понизил голос, будто стены могли подслушивать: — Резанов — человек серьёзный. Камергер, зять самого Шелихова, хозяин Российско-Американской компании. Государь лично в доле. С ним шутки плохи.
Я хмыкнул: мажор, удачно женился, получил контрольный пакет. Денег — хоть жо…. Много, в общем. Но, видно, хочет еще больше.
— При дворе Резанова знают и ценят, — батюшка понизил голос, как будто стены проплывающих мимо домов могли нас подслушать. — Государь
Нормально так. Царь — в доле. Император Всероссийский — акционер пушной лавочки. Впрочем, чему удивляться? Бабки всем нужны.
— Понял, батюшка. У меня предложение. Пусть всё остаётся в тайне. Заявлюсь к Резанову как граф Фёдор Толстой — живописец. Бумаги в порядке, печати на месте. Отчества в документах нет. То, что я не художник, а вовсе даже гвардейский поручик, выяснится уже в океане. А оттуда возвращать меня будет несколько затруднительно. Не на дельфине же.