Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 5)

Я мысленно застонал, а Архипыч тем временем откупорил пузатую банку, щедро зачерпнул пальцами желтоватую мазь и с энтузиазмом маньяка с циркулярной пилой двинулся на меня.

— Стоять! — я инстинктивно отшатнулся. — Ты что удумал, Архипыч? Картошку на мне жарить?

— Помилуйте-с, ваше сиятельство! — оскорбился дядька так, будто я усомнился в его профессиональной чести. — Сало медвежье, натуральное! Лучшая парижская помада! Не всклокоченным же, аки леший, к графу-батюшке идти. Чай, не первый год к вам приставлен, всю фанаберию знаю-с. Кудри-то ваши хороши, но прическа «а-ля Титус» твёрдой укладки требует-с.

Тут я слегка завис. Медвежье сало. Парижская помада. То есть где-то в сибирской тайге мужик валит медведя, вытапливает из него жир, а потом французские извращенцы мешают это с жасмином — и всё ради того, чтобы какой-то граф мог уложить себе кудряшки перед завтраком. Охренеть не встать.

Пока я тупил, Архипыч, решив, что молчание — знак согласия, злодейски накинул мне на волосы мазок этой дряни и начал привычными движениями втирать ее в волосы. Процесс невольно заставил вспомнить слово «головомойка». «Ладно, черт старый» — злобно подумал я — «раз уж у вас так все устроено, так и быть, потерплю».

Затем в ход пошёл одеколон. Слугащедро окропил мне завитую шевелюру «кёльнской водой» — не побрызгал, а именно окропил, как батюшка прихожан на Крещение. Затем на кой-то хрен протянул кусочек колотого сахара, обильно политый тем же парфюмом.

— Откушайте, Фёдор Иванович. Для нутра дюже полезно от вчерашних возлияний-с.

Пахло как освежитель воздуха в туалете торгового центра. Нет, хуже — как в тот момент, когда освежитель уже не справляется.

— Ну нахрен, — я с опасением отодвинул руку слуги. — Давай одеваться.

Что тут началось… В своем времени я бы натянул джинсы с футболкой за сорок секунд. Здесь процесс напоминал сборку швейцарских часов вслепую. Сперва — архаичное исподнее. Затем — узкие, как вторая кожа, панталоны из оленьей замши. В моем времени за такие штаны сразу бы записали в завсегдатаи гей-клуба, а тут ничего, гвардейский шик. За ними — сорочка с кружевным жабо, в котором я чувствовал себя выставочным пуделем. И наконец, тяжелый, как бронежилет, вицмундир.

Но финальным боссом стал галстук. Архипыч извлек накрахмаленную муслиновую простыню, трижды обмотал мне шею и затянул узел.

— Извольте подбородок опускать-с. Не дыша, чтоб складочки легли!

Я рассеянно кивнул, и ткань под подбородком громко хрустнула. Старик горестно охнул, всплеснул руками и сорвал конструкцию:

— Испорчено-с! Крахмал сломан, криво пошло! Разве ж можно так в свет? Засмеют-с! Вы же по горячности своей опять кого-нибудь застрелите от обиды! Дубель второй-с. Извольте шею тянуть!

Пока лакей хлопотал с галстухом, я попытался собраться с мыслями перед явлением пред грозны очи графа Толстого-старшего. По всем понятиям, у нас с Феденькой серьёзный залет. Что тут дворяне делают в таком случае? Может, извиниться? Был неправ, всплылил, тыр-пры-сорок дыр…. Ладно. Буду держаться паинькой. Хотя бы первые пять минут.

Дубль второй провалился так же, как и первый. И третий. И четвёртый. После пятого я уже тихо ненавидел всё: муслин, крахмал, моду, Францию, откуда эта мода приползла, и особенно — мудака, придумавшего, что мужчина из высшего общества должен выглядеть как подарочная коробка.

Наконец с восьмого раза все получилось. Подойдя к зеркалу, я осторожно, стараясь не дышать, попытался повернуть голову, и понял, что шея из-за чертова галстуха совершенно не крутится.

И тем не менее, я был хорош. Молод, горяч, элегантен. Да, минус тридцать лет — это не шутка! Да и вообще, апгрейд вышел шикарный: мотор новый, кузов без пробега, ходовая в идеале. Жаль только, что эту элитную тачку вот-вот заберут на штрафстоянку под названием «Шлиссельбург».

Пора было предстать пред взором взбешенного графа Толстого-старшего.

Глава 2

Не без волнения я спустился по лестнице. Каждая ступенька предательски скрипела, докладывая вниз: идет, идет, уже близко. Мысленно перекрестившись, я толкнул тяжелые двустворчатые двери и шагнул в залитую солнцем столовую.

Завтрак стыл на столе нетронутым. Аппетит в доме отсутствовал по вполне уважительным причинам. На дальнем конце стола бледная матушка, Анна Фёдоровна, беззвучно шевелила губами — молилась за сына-дегенерата. Шестнадцатилетняя сестрица Вера вжала голову в плечи, настойчиво пытаясь мимикрировать под обивку стула. Знакомая картина. Сам так сидел в девяносто втором, когда мать нашла у меня под кроватью два журнала «Плейбой» и пачку баксов толщиной с кирпич.

Во главе стола возвышался папенька. «Граф Иван Андреевич Толстой. Сенатор». — подсказала чужая память. С виду — настоящий монумент родительского гнева. Багровое лицо, желваки размером с грецкий орех, в глазах — раскаленное, искреннее бешенство.

— Доброго здравия, батюшка! — бодро выдал я, бодро выдал я, сам удивляясь, насколько легко и нагло это прозвучало. Прежний, «камбоджийский» я, стоял бы с каменным лицом и фильтровал каждое слово. А тут — бац! — и уже улыбаюсь, как придурок на дискотеке.

— Чудное утро. Отчего же никто не кушает? Остынет ведь.

Отец с размаху грохнул кулаком по столу. Фарфоровые чашки подпрыгнули, серебряный молочник жалобно звякнул и опрокинулся, пустив по скатерти белую реку.

— Явился, каналья! — рявкнул он с такой силой, что хрустальные подвески на люстре истерично брызнули звоном. — Хоррош! Я в Сенате законы Российской Империи пишу, а мой сын их по кабакам попирает да в грязь втаптывает! Ты, щенок, смерти моей ищешь⁈

Матушка тихо всхлипнула. Вера зажмурилась. Только я стоял в дверях совершенно спокойно. За тридцать лет в бизнесе успел насмотреться на разъяренных мужиков с красными лицами и выработал стойкий иммунитет. Крик — это просто шум. Сто раз замечал: кто орет, тот не кусает. Бояться надо тех, кто молчит. А сейчас, к тому же, внутри что-то щёлкнуло — лёгкое, дерзкое, почти весёлое. Будто тело Федьки само решило: «А да похер, погнали!».

— Что стоишь⁈ — взревел отец, обнаруживая в себе новые резервы громкости. — Язык проглотил? Вот лучше бы ты вчера так молчал, а не крыл во фрунте командира по матери!

— Виноват, батюшка, — произнес я ровным, напрочь лишенным раскаяния тоном. И тут же внутри себя отметил: прежний «я» бы уже просчитывал, как выкрутиться помягче. А здесь язык так и норовил выдать дерзость, будто молодой граф внутри меня решил по-быстрому добавить перца.

— Виноват⁈ — стул под сенатором хрустнул. — Ты старшего офицера при нижних чинах обложил! На дуэли подстрелил! Под трибунал пойдешь!

— Он первым меня оскорбил, — негромко заметил я. Опять. Спонтанно. Легко. Словно тело само решило ответить, не дожидаясь разрешения мозга.

— За дело! За опоздание на смотр! А ты, молоко на губах не обсохло, в бретёры полез!

Тут, довольно некстати, всплыло Федькино воспоминание. Лента Невы, питерские крыши, проплывающие внизу…. И парящий над городом воздушный шар.

Короче, этот лишенец реально опоздал на смотр из-за того что летал на воздушном шаре с французом Гарнереном. Понятное дело! Представьте, что Илон Маск решил запустить ракету с Васильевского острова и посадить первую ступень на «Газпром Арену». Примерно такой же уровень ажиотажа. Полгорода припёрлось глазеть. И Феденька, разумеется, расшибся в лепешку, но попал в его корзину. Ну а что? Граф Толстой не ищет приключений — они сами его находят.

Результат закономерный: на полковой смотр Федя опоздал. Вдрызг.

— … ты понимаешь, что я в Сенате, на виду? Твои художества, Федька, мне боком могут выйти! Дойдет до обер-прокурора — и привет. Поедем мы из Петербурга в поместье жить, в Тамбовскую губернию! А уж если государь узнает… — батюшка-граф весь стрясся от негодования.

Вот тут-то мне бы и покаяться. Рассказать, как сожалею, что это больше никогда-никогда не повторится… Но вместо этого внутри снова щёлкнуло — лёгкое, дерзкое, почти радостное. Тело Федьки явно начало переписывать мои привычки.

— А что надо было сделать? Молчать, когда тебя мордой возят при подчиненных? — перебил я, слегка повышая голос.

В столовой повисла мертвая тишина. Матушка подняла заплаканные глаза. Отец из багрового стал лиловым, и уставился на меня, как на неведому зверушку.

Черт. Я не этого хотел. Ау, верните все взад!

— Ты опять дерзить вздумал? — чеканя каждый слог, процедил он.

Понял. Перегнул. Был неправ, вспылил. Срочно переключаемся на местный пафос.

— Говорю, батюшка, что честь фамилии Толстых не позволила стерпеть, — твердо глядя ему в глаза, отрезал я. — Дризен унизил меня при солдатах. Я ответил так, как велела честь нашего рода.

Сработало. Багровые пятна на отцовском лице начали светлеть, сменяясь нездоровой серостью. Он тяжело опустился обратно в кресло. Внутри сенатора эмоции уступали место холодному расчету. «Остыть и думать башкой» — так это называлось на стрелках в девяностые.

— Кровь… Толстовская кровь, будь она проклята, — выдохнул он сквозь зубы. И заговорил другим, тихим, ледяным тоном. Трагедия кончилась, началось решение проблем. — Полковник в бешенстве. Рапорт уже пошел. Старик Дризен — курляндский губернатор, связи огромные, жена фрейлиной при Государыне. Дело дойдет до Императора. Ждет тебя, Федька, Шлиссельбургская крепость.