Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 34)

— Батюшка… Фёдор Иванович… — шептал он в те редкие моменты, когда желудок давал ему передышку. — За что ж мы… в ад-то при жизни попали? Лучше б меня в рекруты отдали, под пули… там хоть земля под ногами не елозит…

— Терпи, Архипыч, — подбадривал я его, хотя у самого внутри всё сжималось в тугой узел. — До Англии дойдем — твердую землю тебе куплю, хоть на час.

Я, как ни странно, держался. Тошнота подступала к горлу, но я давил её злостью и любопытством. Однако и меня прогнали с палубы. Макар Ратманов, заметив меня, тут же прислал мичмана Беллинсгаузена с настоятельной просьбой спуститься вниз.

Матросы у помп работали на износ. Все паруса были спущены, и теперь корабль дрейфовал по воле волн. Пассажиры старались сидеть в своих каютах, не выходя на палубу: одно неверное движение — и поминай, как звали. В мою «каюту» через щели орудийного порта вовсю хлестала вода. В кают-компании так и вообще, воды было чуть ли не по колено.

Шторм длился двое суток. Все краски исчезли. Мир стал монохромным: сто оттенков серого, от грязно-белой пены до чернильно-стальных провалов между волнами. Горячей еды не видели уже вторые сутки — огонь в камбузе разводить было просто опасно, всё заливало. Грызли сухари и холодную солонину, запивая это дело кислым вином, которое отдавало медью и плесенью.

Наконец, на третий день буря начала стихать, но работа помп не прекращалась. «Надежда» продолжала «пить» воду так, словно у неё трубы горели после недельного запоя. Звук помп стал фоновым шумом нашей жизни — хлюпающее напоминание о том, что между нами и морским дном стоит всего лишь несколько дюймов сомнительной древесины.

Иван Федорович Крузенштерн все это время пребывал в состоянии той высокой, аристократической меланхолии, которая бывает у владельца «Мерседеса», обнаружившего, что ему у официального дилера вместо первоклассного немецкого масла залили отработку из трактора. Всем стало понятно — на таком текущем корыте мы далеко не уплывем.

Улучив момент, я решил прощупать почву — что капитан думает о происходящем.

— Послушайте, Иван Федорович, вам не кажется, что для трехлетнего судна Надежда как-то слишком сильно протекает? Судя по всему, мы скоро сможем разводить в трюме рыбу и продавать ее туземцам Аляски!

Крузенштерн медленно поднял на меня глаза. Взгляд был тяжелым, как пушечное ядро.

— Граф, ваша ирония уместна в столичных гостиных, но не здесь. Корабль течет. Это… бывает. Дерево — живой материал. Оно дышит.

— Дышит? — я саркастично усмехнулся. — По-моему, оно уже хрипит и просит эвтаназии. Знаете, что любопытно? В Копенгагене я заглядывал на «Неву». Так вот, Юрий Федорович Лисянский, кажется, плавает на сухопутном судне. У него в трюме можно хранить порох, а у нас — только маринованные огурцы без бочек.

Я сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией.

— Не кажется ли вам, что наш уважаемый коллега, когда закупал эти плавсредства в Лондоне, проявил… гм… излишнюю доверчивость? Или, скажем так, его финансовое зрение резко упало при виде этой развалюхи?

В каюте похолодало. Крузенштерн выпрямился, а в его взгляде появилось столько льда, что мы могли бы утопить им с десяток Титаников.

— Фёдор Иванович, — голос его стал тихим и опасным. — Вы забываетесь! Юрий Федорович — безупречный офицер и мой товарищ. Если он выбрал этот шлюп, значит, на то были веские причины, скрытые от вашего… сухопутного взора. Флот — это не мясная лавка, где каждый пытается обвесить ближнего. Здесь правит честь!

Глядя на его железобетонную немецкую физиономию, я все понял. У флотских тут — лютая круговая порука. Для них признать, что коллега либо лох, которого развели английские маклеры, либо «в доле» — это как признаться в дезертирстве. Покрывают друг друга, горой стоят за своих против «сухопутных».

«Ну да, ну да, конечно же, — подумал я. — Такие все вокруг высокоморальные, куда деваться. Корпоративная солидарность во всей красе. Своих не сдаем, даже если идем ко дну на дырявом корыте».

— Ладно, честь так честь, — буркнул я, отходя.

Но желание разобраться никуда не делось. И я решил спуститься в трюм, проверить, как там поживает наш «честный» шпангоут.

В трюме воняло так, будто здесь сдохла целая цивилизация и её забыли вынести. Фонарь выхватывал из темноты потеки воды, сочащиеся сквозь пазы. Я подошел к борту и начал осмотр «активов».

Сразу стала видна разница между двумя кораблями. На «Неве» ребра — шпангоуты — стояли часто, как штрих-код на пачке сигарет. Здесь же… Ну, если это ребра, то у нашей «Надежды» явная анорексия. Они стояли так редко, словно строители считали каждую лишнюю доску личным оскорблением.

Достав нож, я и ковырнул дерево чуть выше ватерлинии. Слой свежей краски отвалился, обнажив темную, склизкую субстанцию. Лезвие глубоко ушло в гнилушку, даже не пискнув.

Даааа…. Кораблик прям — новье. Не бит, не крашен, пробег по Темзе — пятьсот миль, бабушка в церковь по воскресеньям плавала. Похоже, экспедицию не просто кинули! Нам впарили музейный экспонат времен очаковских и покорения Крыма, слегка подшаманенный краской.

Вдруг сквозь шум бури я услышал голоса. Зайдя за штабель ящиков и бочек, увидел приказчика Шемелина, отчаянно пытавшимся спасти от сырости какие-то тюки,. полосового железа. Рядом мрачно переговаривалась о чем-то группа суровых, заросших бородами мужиков.

Это были промышленные люди Российско-Американской компании: Воробьев, Монаков, Андреев, Зорин и Новоселов — тертые жизнью сибиряки, не раз бывавшие на Камчатке и в русских колониях. Взирая на казенное имущество, особенно — на полосовое железо, лежавшее в самом низу, матерились так, что крысы притихли.

— Здорово, ребята, — поприветствовал я честную компанию, прислонившись к мокрой стойке. — Чего кручинитесь? Железо — оно и на Аляске железо.

Промышленники тут же стали наперебой жаловаться на судьбу. Ко мне эти мужики относились с уважением — весть о том, как барин сиганул в штормовую Балтику за простым матросом, давно разошлась по всем палубам. Поэтому они рассказали все, как на духу, и в выражениях не стеснялись.

— Вот именно что железо, ваше сиятельство! — в сердцах сплюнул под ноги молодой промышленник Монаков. — Вы поглядите, что эти петербургские крысы канцелярские удумали! Железо! Уж лучше бы что полезное взяли! А то мы ведь припасы через всю Сибирь-матушку таскаем!

— Истинно так, — поддержал товарища авторитетный Воробьев, старший в артели. — Вон, извольте видеть, якоря. Ведь как их через всю тайгу до Охотска на санях тащить? Не лезут якоря на сани! Так интенданты велят кузнецам рубить их на пять частей! Тащим мы эти куски в Охотск, а там местные криворукие остолопы их обратно склепывают да сваривают. В первый же шторм такой якорь по шву лопается! Сколько судов компанейских через это потонуло, сколько народу погибло — страсть!

— А канаты? — подал голос светлобородый Андреев, пока Зорин с Новоселовым мрачно кивали. — Толстенный канат тоже резать кусками велят! На месте, мол, сплетете. Сплетаем, ясное дело, да только он потом гниет и рвется на стыках, как нитка. Чистое вредительство!

Слушая этот дикий бред, я едва не поперхнулся. Взять готовую, рабочую вещь, распилить ее на куски, протащить через весь континент и потом пытаться склеить соплями и молитвой в надежде, что оно удержит корабль в бурю! Казалось, только в лихие девяностые умели создавать трудности на пустом месте ради распила бюджета, ан нет — схема, оказывается, веками отработана.

Перебив горестный хор сибиряков, я решительно пнул железную полосу:

— Так, братцы. С гнилыми канатами и пилеными якорями всё понятно. А скажите-ка мне вот что… Что вообще там, на ваших северах — на Камчатке, на Чукотке, на Алеутах да на том же Кадьяке — больше всего в цене? Чего тамошнему люду и туземцам до зарезу не хватает?

Мужики переглянулись, словно оценивая, стоит ли откровенничать с гвардейцем. Первым оживился авторитетный Воробьев:

— Да почитай всего не хватает, ваше сиятельство! Железо, ясное дело, надобно, да только не эдаким мертвым грузом, а чтоб готовым струментом было! Топоры, пилы двуручные, ножи, гвозди кованые… За горсть добрых гвоздей там шкуру бобровую, не глядя, отдадут!

— А иголки! — горячо подхватил Монаков, возбужденно блеснув глазами из-под густых бровей. — Иголки швейные да шила — это ж первейший товар, золотой запас! За одну крепкую стальную иголку алеуты пушнины отвалят без счету. Медные котлы зело в цене, бисер, ружья, кремни ружейные, порох опять же…

Слушая этот озвученный прайс-лист, я мысленно уже потирал руки. Торговая схема вырисовывалась — просто загляденье! Возможная маржа от негоции зашкаливала все рамки.

— Значит так, мужики, — я обвел суровую артель веселым взглядом. — Мы скоро придем в Англию. А Англия нынче — это мировая кузница. Может, закупим там нормальные, цельные якоря и тросы, забьем трюмы английскими иголками, гвоздями, ножами да топорами. И привезем всё это на Аляску морем, целехоньким!

Промышленники тут же загомонили, переваривая ослепительную в своей простоте коммерческую многоходовочку.

Услышав столь крамольные речи, приказчик Шемелин испуганно замотал головой, вжав голову в плечи:

— Да как же можно-с, Фёдор Иваныч! У Николая Петровича Резанова по бумагам груз строго прописан! Он за каждую копейку перед Компанией дрожит. Не пойдет он супротив реестра!