Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 2)
Набираю. Сбрасывает. Набираю. Сбрасывает! Твою мать! Сам ее учил не брать незнакомые номера… А этот номер я ей не доверил.
Такси визгнуло тормозами у входа в контору по переводу наличности. Вывеска на кхмерском и английском языках, решетки на окнах, кондиционер капает на тротуар ржавой водой. Контора как контора — одна из многих в этом городе, где половина экономики существует в кэше, вторая половина — делает вид, что ничего про это не знает.
Бросаю водиле смятую купюру — сдачи не надо/гран мерси/оревуар, месье — и вваливаюсь внутрь.
Несмотря на середину дня, внутри малолюдно. Но узкоглазый клерк за бронестеклом ведет себя странно. Потеет, несмотря на офисный холод. Бегает узенькими глазками. Слишком неторопливо перечитываю пухлые пачки стодолларовых бумажек, то и дело косясь на монитор.
Я такие взгляды читаю как букварь. Ушлепок тянет время. Ждёт кого-то. Или кому-то уже позвонил. А может мне показалось. В нашем деле паранойя — не диагноз, а стиль жизни. И сейчас она орала мне в оба уха: валить, валить, валить!
Не дожидаясь, пока он аккуратно поставит купюры в стопочки, сгребаю нал, рывком затягиваю молнию на сумке и быстро продвигаюсь к выходу. Клерк что-то бормочет вслед на кхмерском. Может, «до свидания». А может, «он выходит». Разбираться некогда.
Выталкиваю дверь плечом. В глаза бьет слепящее солнце. И в эту же секунду в кармане взрывается трелью секретный телефон. Алла проснулась? Достаю. Незнакомый номер!
Когда на экстренную трубку, номер которой сообщает полтора человека, звонит кто-то третий, это слегка выбивает из колеи. Наверное, поэтому я допустил ошибку. Отвлёкся. На секунду уставился на этот номер, пытаясь сообразить, что делать. На одну сраную секунду…
Рядом с тротуаром резко, подняв облако серой пыли, тормознул скутер. Когда дошло, что это нихрена не доставка хавчика из «Грэба Фуд», было уже поздно.
Поворачиваюсь в рефлексах. Вижу чёрный глухой шлем. Бешеные, сфокусированные глаза в узкой прорези визора. И тёмный цилиндр глушителя, направленный мне прямо в лицо.
Тело действует само, быстрее мысли. Ныряю в сторону, одновременно выхватывая ствол из-за пояса. Жму на спусковой крючок. Но вместо упругой отдачи «Глока» запястье вдруг выворачивает тяжелым, грузным ударом. Хлопок чужого выстрела тонет в оглушительном, раскатистом грохоте моего собственного оружия. Слепящая вспышка. Дым.
Много дыма.
Густое, непроницаемо-серое облако выплёвывается мне в лицо. Удушливая, сизая пелена застила все вокруг — как будто кто-то взорвал дымовую шашку прямо у меня под носом.
Сердце колотилось как бешеное, все плыло перед глазами. Клуб дыма, вырвавшийся из моего пистолета, медленно, неохотно развеялся по ветру, и я увидел, как впереди, метрах в пятнадцати на траве тяжело осел человек.
Дикая радость охватила меня. Я все-таки попал, а он промазал!
— Что, сука узкоглазая, получил? Получил, да? — прорычал я, и вновь вскинул пистолет, нажимая на спуск. Но почему-то выстрелов не последовало. Перекос? Задержка?
— Граф, куда вы? Вернитесь к барьеру! — резанул слух крик на французском. На хорошем таком французском, — не чета камбоджийскому чириканью. А я начал осознавать, что вокруг творится что-то из ряда вон выходящее.
Тропический жар исчез, как будто его выключили рубильником. Вместо пномпеньской улицы и распластанного тела в глухом шлеме я вдруг увидел траву. Зелёную. Яркую. С ромашками, сука. С васильками. Вместо угловатого чёрного «Глока» пальцы сжимали какое-то музейное чудовище: массивная деревянная рукоять, сверху — торчит кремнёвый замок. Из длинного гранёного дула вилась тонкая струйка сизого дыма. Того самого. Серного.
Вновь потрясенно перевел взгляд на подстреленного мной перца. Твою мать! Никакого мотошлема, никакого скутера. Молодой, с бакенбардами и залихватскими усами, ни разу не камбоджиец, валяется на траве зажимает ладонями пробитое бедро и стонет, будто ему засадили не в ляжку, а в семейное счастье.
К упавшему уже бежал другой мужик, плотно затянутый в черный мундир с высоким красным воротником и золотым шитьем.
Что за цирк с конями? Где этот ушлепок на скутере? Кино тут снимают, что ли? Или я все-таки схлопотал пулю и теперь ловлю глюки в реанимации?
Ко мне подбежал молодой офицер с безумным, лихорадочным блеском в глазах, бесцеремонно схватил за плечо и тряхнул так, что клацнули зубы.
— Федька, не задет⁈ — голос его сорвался на петушиный вскрик.
На меня пахну́ло ваксой, дорогим табаком и вином. Слишком плотно и осязаемо для предсмертного бреда! Я, знаете ли, профессионал по части алкогольного амбре, — и это прям настоящее. Могу даже определить, что этот красавчик мешал портер с портвейном. Жуткая смесь, между прочим. Боль в кисти от тяжёлой отдачи тоже была настоящая, тянущая, злая. В галлюцинациях так не болит. Там всё обычно красиво и в розовых тонах.
Пока я стоял истуканом, не в силах выдавить ни звука, пытаясь натянуть на эту дичь хоть какую-то логику, рядом выросла еще одна фигура.
Плечистый, породистый офицер в богато расшитом кавалерийском мундире, заглянул в лицо, мазнул цепким взглядом по всей моей фигуре, повернулся к поляне, где над раненым немцем уже хлопотал щуплый господин с саквояжем, и… с размаху хлопнул меня по спине.
— Ну, брат, дело сделано! — гаркнул он, выбивая из моих легких остатки воздуха. — Дуэль закончена, Дризен не может продолжать. Доктор сказывает, рана не смертельна. Жить будет. А нам пора отсюда чесать! Идем к экипажу, граф!
— Куда, нахрен? Ты кто? — начал было я, но тут же осекся. Из горла вырвался чужой, молодой и звонкий баритон. Эти типусы в карнавальных нарядах недоуменно переглянулись.
— Ты что, Федя? Сомлел, что ли? Никак в себя не придешь? — скривился первый.
— Под дулом-то стоял как скала, а теперь вон как обмяк, — хохотнул плечистый кавалерист, явно приняв мое, кхм, легкое недоумение за нервный отходняк после стрельбы. — Чай, первая дуэль, Федька! Надобно тебе горло промочить. Поехали в ресторацию!
— Да нет, погоди, сначала в полку надо показать героя. Все ждут исхода! — заметил первый.
— Ну, в полк, так в полк. А затем — в ресторацию!
Подхватив под руки, эти двое уверенно поволокли мое онемевшее тело прочь с поляны. Позади стонал раненый, что-то лопотал по-немецки доктор, а впереди сквозь деревья маячили темные силуэты конных экипажей. Все еще изумленный до крайности, я не сопротивлялся. А что тут можно сказать? «Чуваки, я не в теме, и вообще — из будущего. Мне бы обратно в Камбоджу 21 века»? Увы, нах. Не вариант.
Меня бесцеремонно впихнули на кожаное сиденье открытой пролётки, влезли следом, накинули на плечи плащ. Ямщик гикнул, полоснул вожжами по крупам лошадок, и пролётку рвануло вперёд.
— Нет, ты видел, Пётр, каков молодец наш граф Федор? Герой! — кавалерист напротив хлопнул себя по колену… а я едва сдержал рефлекс ударить его наотмашь. Спокойствие, спокойствие…
В голове тут же, как системное уведомление, всплыло имя: Иван Вяземский. Откуда я это знаю⁈
— Дризен-то, хоть и успел побывать в переделках, все одно — не таков! — продолжал корнет, не зная, что только что чудом избежал хука справа. — Смотрю, идет к барьеру, а рука трясется, пистолет ходуном ходит, сам бледный как сосиска. Одно слово — немец-перец. А наш Федька — стоит себе, ровно на параде! Хоть портрет пиши!
Имя «Дризен» ударило по вискам. Перед глазами на долю секунды возникла постная, бледная рожа в высоком воротнике… Плац… Издевательский, скрипучий голос, отчитывающий меня перед строем. Черт!!! Это не мои воспоминания! Чужая жизнь прямо сейчас скачивалась в мою голову, как гигантский файл на трескучем диал-ап модеме.
— В ляжку — это он еще пожалел его, — назидательно поднял палец второй. Пётр Мятлев. Еще один прострел чужой памяти. — Мог бы в голову или в брюхо. Уж Федя-то стрелять умеет!
Откуда-то из глубин сознания вдруг выплыло знание: эти двое — Вяземский и Мятлев, — мои секунданты. Я только что стрелялся на дуэли.
— Ну, в голову — это уж чересчур, — Вяземский чуть нахмурился. — Убить старшего офицера — это тебе, братец, не в карты продуться. За это и каторга, а может, и чего похуже…
— Да полно тебе каркать, Иван! — отмахнулся Мятлев. — Я к тому говорю, что граф — стрелок отменный. Видал, как он пистолет-то поднял? Без суеты, без дрожи. Ровно, как на учениях. Я сам, два раза к барьеру выходил — и оба раза, признаться, коленки тряслись, как у институтки на первом балу. А Фёдьке — хоть бы хны. То-то же — толстовская натура! Весь в папеньку!
Дружки со вкусом пересказывали друг другу увиденное, а я продирался сквозь сутолоку мыслей, ловя воспоминания чужой памяти. Граф Фёдор Толстой. Вот я кто. Двадцать один год, выпивоха, игрок, дебошир и скандалист. Мироздание не стало заморачиваться с кастингом и засунуло меня в тело такого же отбитого придурка, каким был я сам. Только сильно моложе.
— … опять же, ежели взять в рассуждение твои, мон шер, выходки — так ты, Федька, оболтус, — продолжал разглагольствовать кавалерист. — Можно же было не выражаться в адрес штабс-капитана последними словами? Да еще во фрунте, перед всем строем! Дризен, конечно, зануда и педант, никакого света не видывал, но ведь старший по чину!
Тээкс. Выходит, я обматерил старшего офицера перед строем? Ну охренеть! Впрочем, судя по всплывшему образу этого Дризена, я бы и сейчас его послал.