Виктор Коллингвуд – Самозванец (страница 11)

Первая мысль: яд. Кольцо Борджиа. Какая-нибудь средневековая дрянь для устранения конкурентов за обеденным столом. Пожал руку — уколол — через три дня похороны. Изящно, бесшумно, и алиби железное: «Понятия не имею, ваша честь, он сам как-то…». И тут же была отброшена как бредовая.

А вот вторая мысль оказалась правильной. Про такие штуки я слышал. «Шулерское кольцо». Приспособа для крапления карт.

Принцип — элементарный. Берёшь нужную карту и незаметно давишь шипом на лицевую сторону. На поверхности «рубашки» остаётся крохотный бугорок. Глазом не увидишь, разве что под определенным углом. Зато подушечкой пальца нащупаешь моментально. Потом, когда колода тасуется и раздаётся, ты вслепую находишь меченые карты.

Откинувшись на спинку стула, я от души расхохотался.

— Федя, ты жук! — выдавил я сквозь смех. — Вот тебе и граф, вот тебе и дворянин, вот тебе и честь фамилии…

Правда, есть одно «но». Сам я мошенничать в карты не умел. Знал все эти приемы, но больше… теоретически.

Зажмурившись, попробовал вызвать воспоминания реципиента. Поначалу дело не шло. Я уж было отчаялся, но тут пришла в голову отменная мысль. Когда мы вчера буянили, меня явно крыло с выпивки: чем больше я опрокидывал в себя, тем меньше во мне оставалось беглого коммерсанта Ярослава Поплавского и тем больше — графа Федора Толстого. Значит, надо задуплить. Повторить эксперимент!

— Архипыч! — позвал я, возвращаясь в свою комнату. Старый слуга был здесь. Пыхтя, он пытался закрыть здоровенный кованый сундук.

— У нас есть что выпить?

— Ну, как же, конечно, есть-с. Вот в этом сундучке у нас дюжина мадеры, а тут, извольте видеть, ямайский ром…

— Понятно. Ну, что упаковано, пусть остается. Притащи-ка, пожалуй, шампанского из буфета. Есть шампанское?

Охая и крестясь, Архипыч отправился вниз по лестнице. Вернулся он с пузатой бутылкой с высоким горлышком и бокалом.

— Цымлянское-с — извиняющимся оном произнес он.

— Цымлянское так цымлянское. На безрыбье и хлорка — творог.

Бутылка выглядела так, будто ее выдувал слепой стеклодув в состоянии глубокого похмелья: кривоватая, пузатая, из толстенного темно-оливкового, почти черного стекла. Плюс — корковая пробка, намертво притянутая к горлышку суровой бечевкой крест-накрест и запечатанная сургучом.

Взяв со стола нож для бумаг, я сбил сургучную блямбу и подрезал бечевку.

БАБАХ!

Пробка тотчас же вылетела с таким пушечным грохотом, что Архипыч сдавленно пискнул и истово перекрестился, ожидая, видимо, что следом из горлышка полетит шрапнель. Под лепным потолком повисло облачко сизого дымка, а из бутылки лавой поперла густая, темно-рубиновая, сладко пахнущая пена.

Я ловко подставил бокал. Местное донское игристое оказалось тяжелым, плотным и било по шарам не хуже элитной «Вдовы Клико».

— Отлично, — я сделал изрядный глоток, чувствуя, как по жилам разливается тепло. — А теперь, Архипыч, принеси мне колоду карт.

Старик, бормоча что-то под нос, зажег шандал и положил передо мной запечатанную колоду.

Вскрыв одну из колод принялся тасовать карты. Возможно, Федькина мышечная память поможет мне вспомнить кое-какие приемы!

Поначалу ничего не происходило. Пробовал разные виды тасовок, несколько раз небрежно сдал карты на стол. Пальцы чувствовали плотный французский картон как родной, двигались уверенно, но в голове стояла мертвая тишина. Никаких озарений.

Тогда я решил поднять ставки. Ложная тасовка. Довольно сложный «вольт». Сделал переброс так, чтобы верхняя половина колоды якобы ушла вниз, а на деле ювелирно вернулась на свое место. Руки молодого графа выполнили движение мягко, текуче, без малейшего затыка. И тут…. в висках ощутимо кольнуло. Перед глазами на секунду вспыхнуло зеленое сукно, оплавленные огарки свечей и чья-то багровая, потная физиономия напротив. Воспоминания заворочались, просыпаясь.

Тогда, опрокинув еще бокальчик Цымлянского, я пошел ва-банк. «Сдача с низов». Высший, недосягаемый пилотаж карточного шулера. В моем двадцать первом веке этот чертов прием мне так и не дался —не хватало гибкости суставов, карта предательски цеплялась, выдавая кидалово с потрохами.

Глубоко вздохнул. Придвинул вверх большой палец к карте, пытаясь выдернуть нижнюю карту вместо верхней.

Карта предательски чиркнула о край колоды и застряла. Дёрнул сильнее — она вылетела боком, крутанулась в воздухе и шлепнулась на стол рубашкой вверх. Весь фокус — коту под хвост. За настоящим карточным столом в меня бы уже примеривались канделябром.

Чёрт. Мозг — вот препятствия. Слишком много я думаю: контролирую каждый сустав, каждый миллиметр движения. Пальцам Феди нужна свобода. Они должны работать самостоятельно, без присмотра.

Опрокинул ещё бокал цимлянского. Выдохнул. Закрыл глаза. Перестал думать. Просто дал рукам сделать то, что они умеют.

Сдвинул верхнюю карту с большим пальцем — а средним, молниеносно, неуловимым скольжением, выдернул нижнюю. Тишина. Ни шороха, ни звука. Карта легла на стол естественно и легко, как будто так и было задумано. Федя — гений. Но только тогда, когда Ярослав не лезет ему под руку.

И в ту же секунду меня накрыло.

Плотина в мозгу рухнула, смывая барьеры. Память Толстого обрушилась на меня ревущей лавиной. Я вспомнил всё!

Как сидел за ломберными столами в лучших особняках Петербурга, метал банк в фараон, кропя колоду перстнем. И хладнокровно, с легкой полуулыбкой, раздевал до исподнего заезжих провинциальных помещиков и горячих гвардейских юнцов.

Нет, поручик Толстой не был азартным дурачком, спускающим состояние. Федя был гением. Шулером от бога. Моцартом зеленого сукна.

Чужое воспоминание отхлынуло, и я откинулся на спинку стула, со счастливым вздохом допивая цимлянское. Шикарное наследство мне досталось!

С таким талантом в руках, с этим великолепным глазомером и девственно белыми рубашками карт Тихий океан переставал казаться унылой ссылкой. Он превращался в непаханое поле для сбора богатого урожая!

Пока я кайфовал, заскрипела лестница и в дверь постучали.

— Кто там?

Вошел Архипыч. Под мышкой у него был зажат небольшой ящик, в руках — записка.укоризненно покачивая головой, протянул записку.

— Вашему сиятельству-с. От господина корнета Вяземского. Пистолеты вот, прислали, с которых вы стреляться изволили. И еще записка. Ооох, грехи наши тяжкие… Опять небось, нарежетесь в зюзю!

Развернул. Почерк размашистый, буквы пляшут, строчки ползут вверх — явно писал навеселе верхом на лошади, что для гвардейца было нормальным агрегатным состоянием.

«Дражайший Федя! Завтра ты отбываешь к чертям на кулички, а мы, твои верные друзья и соратники, не можем отпустить тебя без приличных проводов. Нынче в ресторации Талона собралась вся наша компания. Уже ждём тебя. Без отказу! Твой Вяземский».

Отлично. Отвальная — святое дело. Последняя ночь в столице — не то время, которое стоит тратить на семейные ценности. К тому же время можно провезти с пользой. На гулянках часто устраивают азартные игры. В свете открывшегося мне откровения это очень интересное дело!

Торопливо собираясь, я, подумав, взял с собой отцовские тысячу триста ассигнациями. Попробую-ка нынче, на отвальной, проверить свои новообретенные навыки в боевой обстановке.

В настоящей игре.

Глава 5

Через час я триумфально ввалился в сверкающий хрусталем и позолотой зал модного ресторана «Талон». Меня встретили ревом, от которого задрожали подвески на люстрах.

Гуляла, казалось, вся гвардия. Кабинет отменили сразу — народу было до хрена. Столы сдвинули в одну длинную баррикаду посреди зала. Зелёные преображенцы, расшитые гусары, белые колеты конногвардейцев — всё смешалось в одну пёструю, звенящую шпорами толпу.

Вяземский с Мятлевым первыми бросились обниматься, едва не оторвав мне фалды свежего фрака.

— Ну, герой! — орал Мятлев, размахивая недопитым бокалом. — Вот же шельма ты, Федька! Мы-то думали, не миновать тебе Шлиссельбурга!

Я по-хозяйски рухнул во главе стола. Немедленно заказал устриц и шампанского — столько, чтобы в этой «Вдове Клико» можно было играючи утопить небольшой французский фрегат. А сверху велел заполировать всё это спаржей, стерлядью, трюфелями и свежими ананасами, которые в этом времени стоили как чугунный мост. Гулять так гулять!

Начался лютый кутеж. Вино лилось водопадом, звон разбитого на счастье хрусталя смешивался с лошадиным гоготом, звоном шпор и матерными тостами.

Вся гвардия охреневала с новости о моем плавании, будто я на Луну лечу. Три года на деревянной лоханке к дикарям? Для этих мажоров это было круче, чем попасть в ад живьём.

Все норовили выпить на брудершафт и расспросить, как же так получилось, что поручик Преображенского полка вдруг загремел в тур до Японии. Не раскрывая подробностей (это могло навредить кузену-эстету), я сообщил, что вызвался добровольно. Вся честна́я компания просто взвыла от изумления.

— Сам вызвался? На край света⁈ К дикарям⁈ — завопил Мятлев, хватаясь за голову. — Федька, да тебя же там сожрут живьем!

— Подавятся, — успокоил я его и залпом осушил бокал.

Наша шумная орда вскоре парализовала работу всего ресторана и притянула внимание прочих посетителей. Подходили солидные господа в штатском, подтягивались незнакомые офицеры других полков. Слушали, переспрашивали, смотрели на меня, как на говорящего динозавра, цокали языками и удивленно качали головами.