Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 2)

Но когда заканчивались официальные заседания и партийная масса растекалась по кулуарам, по коридорам гостиниц «Националь» и «Метрополь», начиналась другая, невидимая жизнь. Фасад показного единства трескался, и в щели пробивался ледяной сквозняк затаенного, глухого недовольства.

Вполголоса, оглядываясь, делегаты обсуждали реальное, а не газетное положение дел в деревне, вспоминали о «перегибах» и жестокостях коллективизации, с горькой иронией передавали друг другу очередные примеры непомерного восхваления Сталина. Газетой «Правда» уже года три как заведовал Мехлис, и панегирики главного партийного органа в адрес Вождя уже приобретали характер натурального культа. В этих разговорах глухая тоска по старым, более демократичным партийным временам отчетливо перемежалась с вспышками открытого протеста.

Особенно запомнился один вечер, в прокуренном холле гостиницы «Националь». Я стоял в стороне, разговаривая с кем-то из аппарата, но невольно услышал обрывки разговора из кружка делегатов, собравшихся у окна. Это были хозяйственники, секретари из промышленных областей, люди земли.

— … зато газеты почитаешь, так мы уже в раю живем, — с горькой усмешкой говорил один, коренастый, седой, с лицом, изрезанным морщинами. — А ты в Рязань приедь. В городе, на карточки, шаром покати. Масла нет, мяса — с прошлого года не видели.

— У нас в Иваново то же самое, — подхватил второй, помоложе. — Червонец-то издох, товарищи. Превратился обратно в совзнак. Вроде и деньги у рабочего на руках есть, а купить на них нечего. Промтоваров нет. На рынке цены такие, что страшно подходить. Торгсин процветает, спекулянты жируют.

— А куда деваться? — вздохнул третий, самый пожилой. — На деревню надавили так, что она дышать перестала, вот город и посыпался. Заводы строим, это да. А кто на этих заводах работать будет, если его кормить нечем? Все по одному лекалу, по одной команде. Не вздохнуть, не повернуться. Обо всем один человек думает, остальные ему в рот смотрят…

Они замолчали, заметив мой взгляд, и кружок торопливо, как по команде, распался. Но этих нескольких фраз, брошенных вполголоса, было достаточно.

В перерыве между заседаниями, в густом, шумном людском водовороте, заполнившем Георгиевский зал Кремля, я намеренно искал глазами Мельникова. Он стоял в группе крепких, уверенных в себе мужчин — секретарей областных комитетов, настоящих «хозяев» своих регионов. Я подошел.

— Петр Богданович, приветствую.

— А, Леонид Ильич! — он обрадованно пожал мне руку. — А мы тут как раз о делах насущных. Позволь представить: товарищи с Урала, из Сибири.

Я обменялся рукопожатиями. Разговор, как и везде в кулуарах, вертелся вокруг главной, волновавшей всех темы, — нет, не доклада Молотова, а эпопеи «Челюскина».

— Читали сегодня? — басил коренастый уралец. — Снова сжатие было. Пишут, треснуло несколько шпангоутов. Ужас! А ведь там женщины, ребенок… Леонид Ильич, — повернулся он ко мне, видимо — как к представителю высшей власти, — вот вы у нас человек, близкий к авиации. Скажите как специалист, по-честному. Если, не дай бог, их раздавит… У нас есть шанс спасти их самолетами? Это же Чукотка, полярная ночь…

Все взгляды устремились на меня, ожидая почти пророчества.

— Шанс есть, — ответил я твердо. — Дело конечно непростое. Но главное — не техника, а люди. Я лично знаю летчиков, которые готовятся к этой операции — Ляпидевского, Леваневского. Это лучшие пилоты в мире. Если понадобится, они сядут на льдину размером с этот коридор. Поверьте, они вывезут всех!

Все бросились обсуждать достижения и возможности наших полярных летчиков. Воспользовавшись моментом, я отвел Мельникова в сторону, к одной из колонн. Его лицо, только что бывшее оживленным, стало мрачным и озабоченным.

— Что-то случилось, Петр Богданович? — спросил я тихо.

— Случилось, — он понизил голос, хотя вокруг гудела толпа. — Ко мне подходили, Леонид. Осторожно, с намеками. Из «стариков».

Я понял, о ком он.

— Что хотели?

— Говорили, что Сталин «забронзовел». Вся власть в одних руках. Что коллективизация проведена с чудовищной жестокостью, деревня на грани. Что нужен «свежая струя», нужно «вернуться к ленинским нормам». Осторожно так, издалека, намекали на Кирова. Что он мягче, ближе к людям, что его любят в партии…

Он замолчал, глядя на меня в упор.

— Зондировали, в общем, и смотрели мою реакцию. Я сделал вид, что ничего не понял, сослался на дела. И вот теперь не знаю что и думать. Леня, это же смертельно опасно. Куда они лезут?

Я слушал, и у меня холодело внутри. Я-то думал, что недовольство — это просто кухонные разговоры, тихий ропот. А оно, оказывается, уже обретало контуры настоящего, пусть и робкого, заговора. «Заговор секретарей обкомов», о котором я читал когда-то в учебниках истории, разворачивался прямо здесь, на моих глазах.

— Они что, всерьез верят, что могут его сместить? — спросил я, все еще не веря в реальность происходящего. Я-то думал, что Сталин сидит в своем кресле крепче, чем эти гранитные колонны.

— Верят, — мрачно кивнул Мельников. — Думают, что если на голосовании в ЦК против него дружно проголосует большинство, он подчинится воле партии. Наивные… — Он помолчал. — Я потому и беспокоюсь, Леонид. На кого ставить? Эти ведь, если проиграют, потянут за собой всех, кто хоть слово сказал, хоть косо посмотрел. А если выиграют…

— Они не выиграют, — отрезал я с абсолютной уверенностью. — Сталин — это не тот человек, который подчиняется голосованию. Он сам — партия. Держись от них как можно дальше, Петр. На километр. Любой контакт, любой разговор может стоить тебе головы. И мне тоже!

Он кивнул, и в его глазах я увидел холодную решимость человека, сделавшего окончательный выбор. Мы оба понимали, что этот съезд — не только триумф победителей, но и последняя развилка. И те, кто сейчас сворачивал не на ту дорогу, были обречены докатить по ней до Колымы.

Мы расстались, а я еще долго думал о случившемся. Такие разговоры в кулуарах съезда меня, признаться, ошеломили. Вот уж не думал, что у Сталина настолько шаткие позиции! До этого я всегда считал, что с 30–31 года Сталин был практически полным хозяином партии. Ан нет: оппозиция ему существовала, и пыталась организоваться. А ведь Сталин предпринял немало для того, чтобы добиться лояльности партийных функционеров! Не так давно — года два назад — отменили «партмаксимум» — ограничения зарплаты партийцев. Никто из них не мог получать зарплату более чем в 300 рублей, но не более чем 150% от средней зарплаты в учреждении или отрасли. Плюс спецраспределители. Но партийцы все равно недовольны. И их можно было понять.

Во-первых, они, конечно, жили хорошо, но «хорошо» лишь относительно совсем уж невысокого уровня остальных советских граждан. Во-вторых, многие рассчитывали на большее. Много большее! И в недовольных шептаниях в кулуарах съезда отчетливо проступало разочарование тех, кто вскочил в социальный лифт и вдруг обнаружил, что он везет всего лишь на следующий этаж, а иногда — вообще в соседнее помещение за стенку!

Наконец, наступил день выборов нового состава Центрального Комитета. Процедура была обставлена со всей возможной торжественностью и видимостью демократичности. В одном из боковых залов были установлены длинные столы, покрытые красным сукном, за которыми члены мандатной комиссии выдавали делегатам под роспись тяжелые, отпечатанные на плотной бумаге бюллетени. Это был длинный, как простыня, лист с сотнями фамилий, расположенных строго по алфавиту.

Рядом, вдоль стены, стояло несколько кабинок для голосования — простых, сколоченных из крашеной фанеры будок, занавешенных кумачом. Официально каждый делегат должен был зайти туда, чтобы в тайне, наедине со своей партийной совестью, вычеркнуть из списка тех, кого он не считает достойным войти в высший орган партии. После этого бюллетень следовало опустить в массивную, опечатанную сургучом урну, над которой строго взирали члены счетной комиссии.

Все знали, что список кандидатов уже давно утвержден на самом верху, и любое отклонение от него — непозволительная дерзость, афронт в адрес Политбюро. Большинство делегатов, особенно молодые карьеристы, даже не заходили в кабинки. Они брали бюллетень и, не задерживаясь, демонстративно опускали его в урну нетронутым, показывая свою стопроцентную лояльность. Но именно в кабинках, в этой короткой, иллюзорной тайне, и должна была решиться скрытая драма этого съезда.

Результаты тайного голосования в ЦК должны были огласить на вечернем заседании. Весь день в кулуарах царило лихорадочное, почти истерическое возбуждение. Делегаты сбивались в кучки, шептались, передавали друг другу слухи, один фантастичнее другого. Главный из них, который с утра уже облетел весь съезд, был ошеломляющим: «Против Сталина подано больше двухсот голосов! А за Кирова — почти все!» В это невозможно было поверить, но глаза людей горели надеждой. Казалось, вот-вот должно было произойти нечто невероятное, поворотное.

Когда члены счетной комиссии наконец вышли на трибуну, в зале повисла мертвая тишина. Председатель, бледный, с дрожащими руками, сухим, бесцветным голосом зачитал протокол. Имя за именем. Наконец, он дошел до главного.

— … Киров, Сергей Миронович. «За» — все. «Против» — три.