Виктор Коллингвуд – Леонид. Время испытаний (страница 32)

— Александр Николаевич, подготовьте проект постановления. Подключить органы внутренних дел к экстренному завершению переселения жителей Корчевы. Срок — два месяца. А товарищу Алкснису передайте приказ: готовить сводные полки тяжелых бомбардировщиков к особым учениям над освобожденной территорией.

Когда Поскребышев исчез за дверью, Сталин тяжело посмотрел на меня. В его желтоватых глазах не было ни капли тепла, только холодный государственный расчет.

— Вы получили свой город-мишень, товарищ инспектор. Бюрократическую стену я вам сломал. Посмотрим, чему вы научите наших летчиков на этих руинах. Но запомните: если мы потратим такие колоссальные ресурсы впустую… вы ответите за это перед ЦК!

Два месяца спустя, за день до начала беспрецедентных стратегических маневров, я приехал в Корчеву. НКВД и партийные органы выполнили приказ Сталина в срок и с безжалостной эффективностью — город был полностью отселен. Мне в этом деле очень помог глава московской парторганизации Бочаров: он предоставил транспорт и помещение двух ДК для временного размещения выселяемых.

И вот я стоя на центральной (и единственной) улице этого крохотного городка, под моими сапогами скрипел январский снег, а вокруг стояла мертвая, неестественная тишина, от которой звенело в ушах. Ее нарушал лишь порывистый ветер, с силой хлопавший незапертыми дверями и скрипящий распахнутыми ставнями. Город был пуст, но он казался еще «теплым». Повсюду виднелись следы поспешных, тревожных сборов: брошенная посреди двора сломанная телега, рассыпанная по снегу крупа, обрывки газет, гонимые сквозняком вдоль заборов.

Свернув в один из переулков, я подошел к крепкому дому из красного кирпича — кажется, до революции он принадлежал купцам Рождественским. Поднявшись на крыльцо, я остановился. На верхней ступеньке лежала забытая кем-то в суматохе переезда детская игрушка — вырезанная из дерева лошадка с облупившейся краской.

Подняв ее, я очистил от снега, сжал в ладони, и на меня внезапно навалилась невыносимая тяжесть осознания. Да, этих людей не убили. Им дали новые дома в Конаково и Кимрах. Да, этот город все равно ушел бы на дно Московского моря через пару лет. Но именно я своей волей вырвал их из родных стен раньше срока. Это я заставил матерей в панике паковать узлы, а отцов — бросать нажитое добро. Казалось, будто это я принес горечь разлуки с домом в сотни семей, превратив их уютный мирок в полигон.

Имею ли я право так играть чужими судьбами?

Я провел пальцем по вытертой деревянной гриве лошадки, и в этот момент перед моим мысленным взором всплыли совсем другие картины. Кадры из моего проклятого послезнания. Лето сорок первого. Черные от копоти остовы печей на месте сожженных белорусских деревень. Бесконечные колонны беженцев на пыльных дорогах, и истошный, сверлящий мозг вой пикирующих «Юнкерсов». Смерть, не разбирающая ни старых, ни малых.

Да. В этом-то все дело. Если сегодня я пожалею этот обреченный город, не дам нашей авиации научиться уничтожать врага, то завтра чужие самолеты безнаказанно сожгут тысячи таких же городов. Но уже вместе с жителями.

Эта мысль выжгла сомнения, вернув мне холодное, прагматичное спокойствие. Это была не жестокость. Это была страшная, горькая, но абсолютно необходимая прививка от будущей катастрофы.

Кивнув своим мыслям, я бережно поставил деревянную лошадку на перила крыльца. Прости, малыш. Твой город послужит великой цели. Спустившись по ступеням, я быстрым шагом направился к оставленной на окраине машине. Больше мне в Корчеве делать было нечего. По крайней мере, пока не придет время оценивать повреждения.

Следующее утро выдалось ясным и по-осеннему стылым. Мы стояли на передовом наблюдательном пункте, оборудованном на высоком лесистом холме в паре километров от Корчевы.

Рядом со мной стоял начальник ВВС РККА командарм Яков Алкснис и группа офицеров штаба. Отсюда открывался великолепный вид на обреченный город. Рядом со мной напряженно вглядывались в пасмурное небо командир тяжелобомбардировочной бригады Яков Вихров и командир 57-й авиабригады Петр Пумпур.

Военные деловито переговаривались, сверяли часы, разворачивали полетные карты и обсуждали сектора прицеливания. Для них раскинувшийся внизу город был просто гигантской, невероятно дорогой и сложной мишенью, огромной песочницей для отработки тактики.

А я смотрел на застывшую Корчеву в бинокль с торжественной и мрачной печалью, как на сакральную жертву, которую мы приносим на алтарь грядущей Победы.

Ровно в назначенное время в морозном воздухе зародился низкий, едва уловимый звук. Он быстро нарастал, превращаясь в плотную, вибрирующую волну, от которой мелкой дрожью отдавало в подошвы сапог. Это был рев сотен тяжелых авиационных моторов.

— Идут, — коротко бросил Алкснис, не отрываясь от бинокля. Командир тяжелой бригады Вихров удовлетворенно кивнул: это его подопечные только что порадовали начальство, своевременно выйдя на цель.

Из-за облаков, со стороны солнца, вынырнули тяжелые силуэты. Бомбардировщики шли плотным, эшелонированным строем, своими широкими крыльями отбрасывая на обреченный город стремительные тени.

Пути назад больше не было. Сейчас советская авиация впервые в своей истории начнет методично стирать с лица земли каменные кварталы, чтобы научиться спасать свою страну.

«Прощай, Корчева», — произнес я про себя.

В ту же секунду от серебристых фюзеляжей оторвались и устремились вниз первые крошечные черные точки.

Вдруг Вихров резко опустил бинокль. Его лицо в одно мгновение стало пепельно-серым. — Твою мать… Куда он заходит⁈ Куда он открывает люки⁈

Пумпур вскинул полевой бинокль и грязно выругался сквозь зубы. Я проследил за их взглядами и похолодел. Створки бомболюков ведущего самолета, а за ним и ведомых, раскрылись задолго до того, как перекрестия их прицелов могли лечь на кварталы Корчевы. Они шли прямо на наш холм.

И от серебристых брюх бомбардировщиков вдруг плавно отделились десятки черных каплевидных точек.

— Ложись! В блиндаж! По нам сейчас прилетит! — истошно заорал Пумпур, первым срываясь с места и бросаясь к спасительному накату из бревен.

Наблюдательный пункт мгновенно превратился в хаос. Офицеры штаба, сбивая друг друга с ног и роняя планшеты, горохом посыпались в глубокую траншею, ведущую в укрытие.

А я остался стоять.

Это было абсолютно глупо, иррационально, самоубийственно, но я физически не мог пошевелиться. Мышцы словно налились свинцом. Стоя на краю бруствера, я завороженно глядел в небо, где черные точки стремительно росли, превращаясь в массивные чушки смерти. Они летели прямо на меня. Морозный воздух вдруг разорвал нарастающий, пронзительный, сводящий с ума вой рассекаемого металла.

Казалось, время остановилось. Я видел, как блестит краска на стабилизаторах падающих фугасов. В голове не было ни страха, ни паники — только странная, холодная пустота и осознание нелепости происходящего. Погибнуть от советской авиабомбы на учебном полигоне…

— В укрытие, мать вашу! — чья-то сильная рука — кажется, это был вернувшийся Пумпур — мертвой хваткой вцепилась в воротник моего кожаного плаща и с невероятной силой рванула назад.

Я кубарем полетел на сырое, пахнущее глиной дно траншеи. И ровно в ту же долю секунды мир над нами раскололся на тысячи грохочущих осколков. Холм встал на дыбы. Чудовищная ударная волна прокатилась над траншеей, швырнув нам на головы центнеры земли, вырванных корней и комьев снега. Земля ходила ходуном, словно живая, вытрясая душу.

В ушах всё ещё стоял противный, тонкий звон. Я с силой отряхнул пыль с рукавов кожаного плаща и, с трудом сдерживая клокочущую ярость, распахнул дощатую дверь командного пункта авиабригады, развернутого в паре километров от Корчевы.

Только чудо — и инстинкт, заставивший меня упасть на дно траншеи за секунду до взрыва — спасло нашу наблюдательную комиссию. Одно из звеньев тяжелых бомбардировщиков умудрилось перепутать ориентиры и сбросить серию фугасок прямо у подножия нашего холма.

— Вы можете мне объяснить, как это понимать⁈ — рявкнул я с порога, глядя на побледневшего комбрига, склонившегося над полетными картами. — В ясную погоду, днем, не имея зенитного противодействия… Как можно было промахнуться мимо целого города⁈

Я ожидал оправданий, ссылок на ветер или неисправность прицелов. Но комбриг, осунувшийся и какой-то вдруг постаревший, лишь тяжело оперся кулаками о стол. В его глазах не было страха перед грозным Инспектором ЦК. Там было глухое, беспросветное отчаяние.

— Если бы дело было только в вашем холме, Леонид Ильич, — хрипло ответил он. — Ошибка звена — это капля в море. Мы вообще провалили задачу.

Мой гнев тут же сменился холодной тревогой.

— Докладывайте.

— Навигация никудышная. Из двух бригад на цель в заданный квадрат смогла выйти едва ли половина машин. Остальные просто заблудились. Ушли мимо. Но самое страшное — истребители.

Комбриг Пумпур ткнул пальцем в карту.

— Полки прикрытия взлетали с других аэродромов. Они должны были встретить бомбардировщики над Волгой и взять их на сопровождение. Но они их не нашли! Мы слепы и глухи в воздухе, товарищ Инспектор. Радиосвязи нет, управление идет покачиванием крыльев. В реальном бою без прикрытия эти заблудившиеся тяжеловозы стали бы легким мясом для вражеских истребителей.