Виктор Коллингвуд – Леонид. Время испытаний (страница 14)

— Хорошо выглядите, Николай Иванович, — мягко, с легким грузинским акцентом произнес Сталин, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола. — Отдохнули. Европа… Красиво там, наверное. Инцидентов не было? Австрийская полиция, разведка… не беспокоили нашего товарища?

Сталин дал ему шанс. Тот самый спасательный круг. Если бы Ежов сейчас побледнел, опустил голову и выпалил: «Товарищ Сталин, я виноват, я проявил слабость и попал в грязную ловушку Абвера, но я никого не предал и готов искупить кровью!», — всё пошло бы иначе. Сталин простил бы его. Ему нужны были верные, пусть и оступившиеся люди, обязанные ему всем.

Но Ежов был трусом. Он, видно, решил, что австрийцы сдержали слово, и скандал остался навсегда похоронен в венском отеле. Его бегающие глазки на мгновение замерли, кадык нервно дернулся, но голос он постарался сделать твердым: — Никак нет, товарищ Сталин. Всё прошло исключительно спокойно. Никаких провокаций. Враг не дремлет, но мы тоже бдительность не теряем!

Сталин остановился. Лицо его окаменело, превратившись в безжизненную маску. В этой тишине было слышно, как где-то далеко на улице гудят клаксоны автомашин. Затем произошло нечто неслыханное, невероятное. Быстро переложив дымящую трубку в левую руку, Иосиф Виссарионович молча подошел и, коротко замахнувшись, влепил Ежову оплеуху. Тщедушный Николай Иванович пошатнулся, голова его дернулась в сторону. В наступившем молчании Сталин порывисто прошел к столу, сгреб венские фотографии вместе с фотографией расписки и веером бросил их на зеленое сукно прямо перед Ежовым.

Николай Иванович опустил взгляд. И в этот момент его словно выключили из сети.

Психологические качели рухнули в пропасть с такой скоростью, что на это было жалко смотреть. Ноги Ежова подкосились. Он судорожно вцепился короткими пальцами в спинку стула, чтобы не упасть. От былой бравады «железного чекиста» не осталось и следа. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами, нижняя губа мелко-мелко задрожала.

— Иосиф Виссарионович… — жалко прохрипел он. — Это… это ошибка… Я…

— Ошибка? — Сталин брезгливо ткнул мундштуком трубки в глянцевый снимок. — Вот это — ошибка?

Ежов вдруг всхлипнул. Из его глаз брызнули настоящие, неприкрытые слезы животной паники.

— Товарищ Сталин! Это провокация! Они угрожали! — он уже не говорил, он буквально лепетал, размазывая слезы по щекам. — Я думал их перехитрить! Подписал бумажку, чтобы вырваться, чтобы приехать и сразу доложить вам! Клянусь! Я верный ленинец, товарищ Сталин! Простите, Иосиф Виссарионович!

Это было отвратительное зрелище. Взрослый, наделенный огромной властью функционер скулил, как побитая собака, путаясь в собственной жалкой лжи. Сталин смотрел на него сверху вниз с таким уничтожающим презрением, словно перед ним на ковре извивался раздавленный червь.

— Трус, — тихо, но так, что слова ударили хлестче пощечины, произнес Вождь. — Двуличный, слабовольный трус. Пошел вон из моего кабинета.

Никакого громкого процесса не было. Сталин не стал дискредитировать Центральный Комитет публичным скандалом и признавать, что на самом верху заседают такие ничтожества. Карьера Николая Ежова закончилась в один день, тихо и буднично, будто отсеченная гильотиной.

Уже на следующий денно Политбюро сняло его со всех постов. Вскоре его вывели из состава партийного руководства и бросили на хозяйственную работу — дали небольшую должность в системе Наркомвода и отправили в карельскую глушь, в управление Беломорканала в Медвежьегорск. Прекрасно зная повадки этого типа, я не сомневался, что там, в Медвежьегорске, в промозглой сырости, лишенный власти и окончательно раздавленный, он благополучно и очень быстро сопьется, перестав быть угрозой для нашей истории.

Страшный призрак тридцать седьмого года только что отодвинулся еще дальше. Теперь надо было добить тему, чтобы он окончательно рассеялся, как дым Герцеговины Флор.

Еще в прошлой своей жизни я уже сто раз замечал: как только наладишь один аспект своей деятельности, другие начинают сыпаться, как карточный домик. Это естественный процесс: ведь пока ты сосредоточен на чем-то одном, другие важные дела не получают внимания и идут, как идут, сами по себе, пока не заходят в тупик. Теперь пришлось убедиться, что в 1934-м году дела обстоят примерно также, как и в 2023-м.

Вышло следующее: пока я с головой был погружен в эти мрачные шпионско-политические интриги, вычищая авгиевы конюшни Ягоды и спасая страну от Ежова, я несколько запустил дела с инициированными мною техническими проектами. Приходилось заниматься ими урывками, читая сводки по ночам или в коротких переездах между Кремлем и Лубянкой.

Поэтому, когда машина привезла меня к проходной конструкторского бюро, я буквально выдохнул.

Здесь был совершенно иной мир. Стоило мне переступить порог цеха, как в нос ударил резкий, ни с чем не сравнимый и пьянящий запах эмалита — авиационного лака, смешанный с ароматами машинного масла, горячей металлической стружки и крепкого, перекипевшего чая. Вместо шепота кремлевских коридоров здесь стоял рабочий гул: визжали фрезы, стучали пневматические клепальники, кто-то яростно спорил у стенда из-за профиля нервюры. Здесь люди не плели заговоры, они строили небо. Я физически чувствовал, как отдыхает моя измотанная душа.

Александр Сергеевич Яковлев встретил меня в чертежной. Он выглядел изможденным: под глазами залегли темные круги, воротник рубашки был расстегнут, а пальцы перепачканы графитом. Но внутри этого молодого конструктора горел настоящий пожар.

Как оказалось, с проектом И-17 дело шло, и шло оно великолепно.

— Смотрите, Леонид Ильич, — Яковлев с горящими глазами потащил меня к кульману, на котором была растянута свежая синька. — Мы вылизали аэродинамику. Убрали все выступающие части. Фонарь кабины закрытый, шасси убирается полностью, заподлицо с центропланом. Никаких расчалок и стоек, как на бипланах. Это не самолет, это снаряд!

Яковлев буквально рыл землю. Он был дьявольски талантлив и столь же амбициозен. Александр Сергеевич прекрасно чувствовал момент: И-17 был его персональным билетом на самый верх. Это был шанс ворваться в элиту, стать в один ряд с непререкаемыми авторитетами — Туполевым и Поликарповым, — превратившись из конструктора легких спортивных авиеток в творца грозных боевых машин. Ради этого он и его инженеры спали по четыре часа в сутки, не уходя домой.

Но когда мы сели за стол, и я спросил о сроках выпуска первой машины в металле, энтузиазм Яковлева мгновенно потух. Он с досадой хлопнул ладонью по стопке чертежей.

— Бумага всё стерпит. А вот железо стоит, — глухо ответил он. — Мы уперлись в стену, Леонид Ильич.

Яковлев быстро и зло обрисовал ситуацию. Изготовление эталонной машины было поручено Авиазаводу № 1. Завод был мощным, с отличными специалистами, но была одна фундаментальная проблема: он подчинялся Главному управлению авиапромышленности.

— У Главка — план по валу. У них горят серийные заказы, — Яковлев нервно закурил. — А мы для них — обуза. Чужаки с опытным образцом, которые лезут под руку и сбивают график. Опытный цех перегружен. Чтобы выточить одну нестандартную деталь для И-17, мне приходится неделями обивать пороги заводского начальства и писать унизительные докладные. Так мы этот самолет и к тридцать седьмому году не поднимем!

Черт. Опять это. Конструкторская мысль в СССР была отделена от производства. Творец не был хозяином на заводе, он был вечным просителем при бюрократической машине. Если какой-нибудь Дуглас вполне мог скомандовать бросить все силы фирмы на выпуск новинки, наши Поликарповы и Туполевы вынуждены были просить директоров изыскать ресурсы и время на выпуск опытных образцов, на что последние шли крайне неохотно: любой нестандартный заказ мешал выполнять плановые показатели.

А у меня времени всего ничего. Скоро ЦК потребует представить летающий образец нового истребителя, на который бросили практически все совокупные силы наших авиаконструкторов. И, чтобы И-17 взлетел вовремя, полумер было недостаточно. Требовалось совершить административную революцию — вырвать целый завод из цепких лап Главка и переподчинить его напрямую конструктору. Только тогда Яковлев сможет диктовать свои условия и отвечать за результат головой.

Я понимал, какой вой поднимется среди производственников и чиновников наркомата. Это было покушение на святое — на плановую иерархию.

Памятуя мнение Сталина о том, что в таких фундаментальных вопросах нельзя прыгать через головы и ломать дрова, я знал, что действовать придется строго по правилам. Сначала нужно было заручиться поддержкой партийного аппарата. Поэтому мне предстояла встреча с всесильным куратором авиапромышленности от ЦК — Георгием Максимилиановичем Маленковым. Благо кабинет его находился буквально на один этаж выше моего.

Коридоры здания ЦК на Старой площади всегда напоминали мне храм. Толстые ковровые дорожки жадно поглощали звук шагов, массивные дубовые двери хранили государственные тайны, а в воздухе висел едва уловимый запах мастики, дорогого табака и абсолютной власти. Но сегодня к этому привычному аромату примешивалось кое-что еще.

Ощущение страха.

Разгром Ягоды и стремительное, бесшумное падение Ежова произвели на партийный аппарат эффект разорвавшейся бомбы. Неприкасаемых больше не было. Номенклатура замерла, боясь сделать лишний вздох, инстинктивно понимая: любая ошибка сейчас может трактоваться не как халатность, а как участие в заговоре.