Виктор Коллингвуд – Леонид. Время исканий (страница 15)
И тут в голове моей вырисовывались два хода.
Первый, «верхний»: задействовать прямой доступ к Сталину. Мало приносить на утверждение образцы — необходимо заранее, аналитическими записками, формировать новое видение войны. На цифрах и схемах показать: нас ждёт война моторов, где исход решает не кавалерийская удаль, а слаженное взаимодействие глубоких танковых клиньев, пехоты на бронетранспортёрах и штурмовой авиации под плотным зонтиком мобильной ПВО, идущей вместе с войсками. Получив новую тактику, Хозяин сам потребует соответствующее ей оружие. В сущности, в истории многие так и действовали. Грабин, Яковлев, многие другие взлетели именно после того, как смогли представить свои разработки напрямую Сталину.
Второй, «нижний»: искать союзников внутри армии, минуя верхушку РККА. К счастью, в военных рядах хватает не только любителей танков «БТ» или догматиков, грезящих тачанками; были и молодые, думающие командиры корпусов и дивизий, начальники штабов, интуитивно чувствующие смену правил. С ними можно работать. Через Ворошилова — ситуативного союзника после разгрома Тухачевского, и через Берзина, чьи люди сидят в штабах, можно выходить на таких командиров, звать на полигоны и закрытые испытания, давать «пощупать» оружие будущего, закидывать в их головы семена новых идей, заряжать новой тактикой. Так в самой армии будет расти лобби, противопоставленное линии Тухачевскго.
Что же, похоже мне придётся стать не только главным конструктором, но и главным военным теоретиком страны — единственный способ гарантировать, что созданное оружие не запылится на складах, а попадёт в руки армии, готовой им побеждать.
Интерлюдия
За высокими стрельчатыми окнами шел мелкий, быстрый летний дождь. Серые воды Рейна лениво несли свои воды мимо огней набережной. В просторном номере, пропитанном запахом старого дерева, лекарств и дорогого табака, было тихо. Фриц Габер, нобелевский лауреат, отец немецкого химического оружия и спаситель Германии от голода, сидел в глубоком кресле и, несмотря на летнюю погоду, кутался в шерстяной плед.
Его собеседник — представившийся как «господин Пауль из Международного комитета помощи ученым», а на самом деле — венгерский коммунист Иштван Лайош, состоявший в разведывательном спецотделе Коминтерна, на безупречном немецком возмущался несправедливостью, которой новые власти Германии отплатили великому ученому за все его грандиозные открытия на службе Фатерлянду.
— Это просто натуральное варварство, герр профессор, — мягкий, гипнотический баритон господина Пауля пафосно звучал в тишине комнаты. — Как они посмели? Так унизить величайшего химика Германии, человека, которому страна обязана самим своим существованием в прошлой войне? Тащить в высокую науку вульгарные расовые предрассудки уличных крикунов — это путь к интеллектуальному самоубийству целой нации!
Габер, до этого казавшийся почти спящим, медленно повернул голову. Его глаза, выцветшие и больные, на мгновение вспыхнули прежним, острым огнем.
— Все немного не так, мой друг, — произнес он усталым, надтреснутым голосом. — Они не тащат предрассудки в науку. Они заменяют науку предрассудками. Власть в Германии захватили дилетанты и фанатики, которые верят, что арийская физика сильнее еврейской. Что можно построить великую империю, изгнав из нее мозги.
Во всем тоне старого ученого так и сочилось бесконечное, всеохватывающее презрение «аристократа духа» к этому торжествующему плебсу.
«Пауль» сочувственно кивнул, подливая в его чашку горячий чай.
— Именно поэтому я здесь, герр профессор. Есть страны, где к науке относятся иначе. Где ученого ценят за его ум, а не за чистоту крови. В Советском Союзе, например, правит принцип интернационализма. Там для ученого вашего масштаба готовы создать любые условия. Представьте: собственный, новый институт в Ленинграде. Неограниченное финансирование. Полная свобода научных изысканий. Возможность собрать любую команду, какую вы только пожелаете.
На тонких губах Габера появилась слабая, печальная улыбка. Он посмотрел на свои дрожащие, покрытые старческими пятнами руки.
— Благодарю вас за щедрое предложение, мой друг. Но, боюсь, я уже слишком стар и болен для таких великих начинаний. Не скрою, у меня много предложений… Кембридж, Париж… Но мои дни, увы, сочтены, и хотелось бы провести их в более привычном климате, подле старых друзей.
Сочувственно улыбнувшись, «Пауль» с пониманием склонил голову.
— Я понимаю вас, герр профессор. Ваше здоровье превыше всего. Но наш комитет действительно хочет помочь. Если не вам лично, то, возможно, вашим коллегам, которые оказались в таком же отчаянном положении, но у которых, увы, нет мирового имени и связей. Мы могли бы предоставить им работу, лаборатории, спасти их семьи от надвигающейся бури. Не могли бы вы, как человек, знающий научный мир Германии как никто другой, подсказать имена тех, кто оказался в наиболее уязвимом положении и чья потеря будет особенно болезненной для немецкой науки?
Габер надолго замолчал, глядя в огонь. Эта просьба, лишенная личной выгоды, тронула его. Это был шанс исполнить последний долг — долг учителя и наставника.
— Конечно, герр Пауль. В мою бытность начальником института в Берлине я знал… всех. Увы, очень многие из них не могут похвастаться арийским происхождением!
И Франц Габер медленно, с паузами, начал называть имена: блестящих физиков из Гёттингена, химиков-органиков из его собственного института в Далеме, биологов, сообщая, где все эти люди могут теперь находиться. Каждый, кого он называл, был звездой первой величины, которую новые варвары швыряли в грязь. «Пауль» молча, не торопясь, записывал имена в блокнот.
Когда список был составлен, он закрыл блокнот и, словно вспомнив о чем-то маловажном, задал последний вопрос.
— Спасибо, герр профессор, это бесценные сведения. А скажите… чисто из любопытства… кто-нибудь из этих прекрасных химиков имел отношение к работам концерна «Dynamit-Actien Gesellschaft»? В частности, к новым бездымным порохам на основе дигликоля? Мы слышали, это очень перспективное направление, и было бы особенно жаль, если бы такие специалисты пропали для мировой науки.
Габер на мгновение нахмурился, его память заработала, восстанавливая старые связи и проекты. Затем его лицо прояснилось.
— Да… Пожалуй. Был один очень толковый технолог в исследовательском центре IG Farben, доктор Розенберг. Он много консультировал завод в Круммеле. И еще, кажется, доктор Адлер. Оба — блестящие практики, не теоретики. Знают весь процесс от и до. Думаю, их уже попросили освободить место для «истинных арийцев».
«Пауль» почтительно и сердечно поблагодарил старика. Они расстались почти друзьями, два интеллигентных человека, сошедшиеся в общем презрении к варварству. Резидент вышел из душного тепла отеля под холодные струи базельского дождя, унося в кармане список имен, а вместе с ним — ключ ко всей военной химии Третьего Рейха
Глава 8
Воздух в кулуарах ЦК после долгого, изматывающего заседания, посвященного этапам и схемам строительства метрополитена, оказался настолько пропитан клубами папиросного дыма, что казалось, на нем можно вешать топор. Усталые партийные бонзы медленно расходились, обсуждая в коридорах последствия только что принятых решений. Мельников, как и все присутствовавшие в зале, опустошенный спорами, на ходу переговорив с Андреевым и Коссиором, двинулся было к выходу, когда его нагнала коренастая, пышущая активностью фигура Никиты Сергеевича Хрущева. Тот, казалось, не на совещании сидел, а в одиночку разгружал вагоны — лицо раскраснелось, маленькие глазки азартно блестели.
— Здорово мы их, а, Петр? — пророкотал он, панибратски хлопнув Мельникова по плечу. — Продавили-таки нашу ветку! Будет у пролетариев метро!
Петр Богданович едва заметно нахмурился. Бесцеремонность Хрущева выводила его из себя. Этот коротышка, по сути, никакого отношения к метро не имел. Он присутствовал на заседании спецкомиссии ЦК по строительству метрополитена лишь постольку, поскольку подмосковные карьеры снабжали стройку нерудными материалами и цементом. А ведет себя, будто строит эти ветки своими руками!
— Дело государственной важности, Никита Сергеевич, — сдержанно ответил Мельников, смахивая с кителя следы табачного пепла. — Неудивительно, что Политбюро нас поддержало.
— Только вот с подвозом материалов теперь затыки будут. Очень неудобный график подвоза! — хитро прищурившись, произнес хозяин Подмосковья.
— Ничего! — насупившись, ответил Мельников. — Метро — важнейшая стройка столицы. Сам Хозяин курирует. Фонды на него всегда выделят, это ты, Никита, даже не сомневайся! Это тебе не коровники в области строить! Кстати, как там с ними у тебя дела? Как поживает сельское хозяйство Подмосковья? А то уж очень, Никита, хреново стали снабжаться заводские столовые!
Лицо Хрущева мгновенно утратило самодовольное выражение. Он нахмурился, и в его голосе появились жалобные, страдальческие нотки, как будто он говорил о самой большой беде своей жизни.
— Тяжело идут дела, Петр Богданович, прямо скажем — тяжело! Сам знаешь, Подмосковье — не Кубань. И земля не чернозем — все больше суглинки да песок, да и солнечных дней, сам знаешь — не так, как у нас с тобой было на Украине. К тому же еще и техники в МТС — кот наплакал, на все колхозы не хватает. Опять же — люди к коллективному хозяйству еще не притерлись, работают с прохладцей, за трудодни работать не хотят, все больше в свой огород смотрят. Кручусь как белка в колесе, результат — слезы.