Виктор Коллингвуд – Благословенный. Книга 1 (страница 3)

Не особенно чуя под собою ноги, я бухнулся на обитый атласом стул с вычурно гнутыми ножками.

– Простите, Ваше высочество, – с неподдельным изумлением произнёс Протасов, – но как же молитва перед вкушением пищи?

Ах, ну да. Молитва. Надобно встать!

Протасов с серьёзным видом произнёс две короткие молитвы: мы в это время стояли и важно крестились.

Наконец мы уселись за покрытый белоснежною скатертью стол. Мопс Константин Павлович сразу бросился жевать и болтать одновременно.

– Что делал, Алекс? В койке валялся? А я вот крысу ловил!

– Поздравляю, – только и смог сказать я, подумав про себя, что для мопса, крыса – точно, завидная добыча.

– Чего мычишь? Мы в Зимний сегодня едем. Да, Карл Иванович?

Спокойный господин лет пятидесяти, стоявший за его спиною, коротким поклоном подтвердил слова моего юного визави.

– А здорово, что мы уже уезжаем – тут скука, солдатиков нет! А там, только приедем, давай сразу карей построим? Давай?

– Угу, – автоматически кивнул я, на что Протасов сразу сделал мне замечание:

– Не следует говорить с набитым ртом, Ваше Высочество!

Интересно, что воспитатель Константина почти не обращал на такие мелочи внимания, и тот вертелся, болтал ногами и языком, гремел вилками, в общем жил в свое удовольствие.

У меня же всё обстояло совсем по-другому! Стоило мне потянуться за гренкой, как Протасов закатил глаза:

– Что вы, Ваше высочество! Воспользуйтесь ножом! Вилку извольте взять в левую руку!

Со вздохом я переменил положение своих столовых приборов и кое-как закончил свой фриштык, оказавшийся, в целом, совсем недурным.

Затем слуги собирали наши вещи, в узелках и кулях таская их на улицу в грузовые сани; вперед послали нескольких всадников, предупредить о нашем приезде в Зимнем дворце и проверить, все ли в порядке по дороге.

Наконец, сани были поданы: в каждый возок сел лишь один юный пассажир со своим воспитателем. Мороз стоял, пожалуй, градусов, под двадцать, так что снег громко хрустел под санями, а лошадь, как косматый живой паровоз, выталкивала из легких белые струи пара, легким туманом окутывавшего наших возниц.

Солдат в полушубке и треуголке укрыл нас с Протасовым меховою полостью, и мы скоро понеслись в сторону Петербурга.

Я инстинктивно старался держаться как можно незаметнее и не привлекать к себе лишнего внимания. Но, любопытство меня пересилило:

– А как называется этот дворец? – рискнул все же спросить я у Александра Яковлевича.

– «Чесменский», – ответил тот. – Он, можно сказать, ровесник вам, Ваше высочество!

Долго ехали мы, скрипя полозьями. Дорога то петляла среди полей и перелесков, то выходила в населённую территорию, полную деревянными одноэтажными избушками, с трубами, из которых столбом валил белый дым. Где-то за нами шла целая кавалькада саней с разным нашим имуществом и слугами. Вскоре лицо моё стало замерзать; я начал тереть его рукавом шубы.

– Необходимо терпеть мороз и зной, Ваше высочество, так наказала нам, воспитателям вашим, сама государыня Екатерина! – назидательно произнес Протасов, но помог растереть мне лицо. – Вы же, как мне сказывал камердинер, опять сегодня не обтиралися, ни холодною, ни горячей водою!

Тут только я понял, зачем в уборной стояли те бадьи с водой и ткань. Выходит, надо было намочить её и обтереть тело, сначала холодной, а потом и горячей водой!

– Нет, не обтирался, Александр Яковлевич. Я же ведь после болезни, неужели мне можно?

– Конечно, доктор не оставлял никаких указаний на сей счёт, значит, можно полагать, что на сей предмет всё остается по-прежнему! Впрочем, это ничего – по прибытии нашем в Зимний дворец мы всё наладим своим чередом!

Солнце уже клонилось к закату, когда мы въехали в Санкт-Петербург. Сначала нас встретила «застава» – аккуратный небольшой домик, несколько солдат на дороге коротали время у костра. Конный солдат переговорил с ними, и нас беспрепятственно пропустили, отведя в сторону рогатку.

Мы въехали в город. Справа и слева потянулись сначала деревянные, а потом уже и каменные строения, перемежающиеся со зданиями фабрик и мануфактур; тут и там над заснеженными крышами обывательских домов возвышались зелёные маковки церквей. Людей на улицах был немного, – женщины, укутанные в платки по самые брови, мужчины в синих и коричневых кафтанах, тулупах и высоких круглых шапках; весёлые стайки детей, в одну из которых мы, под крики и смех, буквально въехали санями.

– Чу, держи! – раздался за нами крик.

– А ну прочь! Не балуй! – сердито оглянулся наш кучер, и дети, пытавшиеся тихонько прицепить к нам свои санки, с веселым гомоном бросились врассыпную.

Наконец, мы стали подъезжать к центру города, приближаясь к центру.

– Давай по Невской першпективе! – крикнул возчику Протасов. Тот пустил лошадь рысью, так что сани бодро рванули вперед.

Дома вокруг становились всё богаче и выше, в два, а то и три этажа, и вот, мы выехали на широкую Дворцовую площадь... или то, что должно будет когда-нибудь стать ею. Слева от нас открылось Адмиралтейство, длинным блестящим шпилем пересекающая небо, над которым возвышались мачты корабля, справа же открылась бело-желтая, заиндевелая громада Зимнего Дворца, за которым виделся тонкий шпиль собора Петропавловской крепости. Надо же… еду хоть и в дворец, а всё таки в «жёлтый дом»!

– К Салтыковскому подъезду! – вновь скомандовал Протасов, и возчик свернул к большому крыльцу с колоннадою прямо в середине фасада, над которым в морозном воздухе лениво развивался огромный белый флаг с вышитым черным двуглавым орлом.

Мы уже здорово замёрзли, и, миновав почтительных швейцаров, пулей вбежали внутрь. Тут, по неширокой мраморной лестнице с мощными каменными перилами поднялись мы с воспитателями на второй этаж, и через плохо освещенный широченный коридор добрались до своих комнат. Протасов поспешил узнавать насчет обеда, а мы с Костей и господином Остен-Сакеном остались в наших комнатах.

Оказалось, что мои личные комнаты все находятся по левую, а комнаты Константина – по правую сторону в огромном и длинном коридоре, называемом всеми «Темным».

Мои апартаменты состояли из большой прихожей, зала с балконом, находящимся посередине прямо над «Салтыковским» подъездом, и антресолей в глубине, полукруглое окно которых выходило в сам зал. У дальней стены была дверь в мою спальню, где я еще не успел побывать.

Не успел я толком оглядеться, как позвали нас на обед. Столовая наша с Константином помещалась на «моей» стороне Тёмного коридора – по совместительству это была и моя «приёмная». Пищу подали нам неожиданно простую – какой-то суп, который назвали «консоме», рассыпчатую гречневую кашу с «прованским» маслом, на десерт подали чай и бриоши.

Вдруг дверь распахнулась, и в высоком проёме возник сухонький, очень субтильный господин в тёмно-зеленом полукафтане и красном камзоле под ним. На узком, покрытом пудрой лице выделялись крупные тёмные глаза и прямой, далеко выдающийся вперед нос. Несмотря на его скромный, вкрадчивый вид, по тому, как вытянулись вдруг почтительно наши «кавалеры», я понял, что это какой-то большой начальник.

– О, наконец-то! Дражайший Александр Павлович, моё почтение! Константин Павлович, очень рад! Вы выздоровели – вот счастие! Немедленно отпишу о том: и императрице, и августейшим родителям вашим!

– Николай Иванович, а она сейчас где? – с набитым ртом спросил Константин.

– Неделю, как проехали Смоленск; должно, подъезжают к Киеву! А оттуда по Днепру уж до самого Херсона!

Тут только я понял, что речь идёт про Екатерину II. Раз в эти дни она находится в пути, да еще и в Херсон – значит, на дворе зима 1787 года, а императрица только что уехала в знаменитую свою поездку в Тавриду. А мы, значит, остались в Петербурге.

– А батюшка с матушкой? – разбрызгивая зёрнышки гречневой каши по белоснежной камчатой скатерти, снова спросил Костик.

– Великий князь Павел Петрович и великая княгиня Мария Фёдоровна пребывают, как водится, в Гатчине, – с любезнейшей улыбкой ответил тот, кого братец мой величал«Николай Ивановичем». – Здоровье сестёр ваших пока еще некрепко; та же болезнь, что и ваша, поразила их, несмотря на все предосторожности. Оттого, Ваши Высочества, ближайшие дни их в гости не ждите: и самим вам ехать к ним тоже невмочно.

– А как называется наша болезнь? Я просто запамятовал! – спросил я, ни к кому особенно не обращаясь.

– Ветрянка. И, я уже неоднократно указывал вам, Ваше высочество – отроку, прежде чем задать вопрос, сидючи за столом, надобно спросить разрешения! – заметил мне Александр Яковлевич.

Кавалер Кости, Остен-Сакен, почему-то не делал своему подопечному таких замечаний, но я решил с Протасовым не спорить.

– Итак, господа цесаревичи, теперь у вас будет свободных несколько дней. Пока отдыхайте после болезни, а там вновь возьмёмся за учёбу, – сообщил Николай Иванович. – Но, господа, отчего же столь скуден ваш стол?Позвольте прислать вам с нашей стороны тарт а ла Бадре и крем-брюлле!

– Да! Да! непременно! – заорал вдруг Костя и в восторге бросился лупить серебряной ложкой прямо по столу. Выглядело это столь дико, что даже флегматичный Остен-Сакен, переменившись в лице, бросился его успокаивать.

– Ну, что же, – улыбнувшись с видом, показывающим, что шалость Великого князя понятна и вполне извинительна, Николай Иванович с самым любезным видом слегка поклонился вновь, – рад видеть вас в добром здравии! Позволено ли будет с десертом прислать Коленьку и Серёжу?