Виктор Коклюшкин – Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 52. Виктор Коклюшкин (страница 23)
Он тоже поглядывал на встречных женщин, но другими глазами. Иногда ему было трудно сдержаться, чтобы не облизнуться, но он сдерживался, правда, из последних сил.
Женились они в сентябре, а к концу осени у них уже было два сына. Близнецы с крупными головами в голубеньких шапочках дружно сосали пустышки, и, когда она везла их в широкой коляске, такая сияющая и уже не гордая, а какая-то черт знает какая величественная, хотелось невольно уступить на тротуаре место и снять шапку.
Близняшки, как это и положено, походили сразу на четверых бабушек и дедушек: и носиками, и ротиками, и ушками, и глазками, и всем остальным.
Он полюбил профсоюзные собрания. И вообще общественная жизнь у них в учреждении как-то заметно оживилась. И главное — все, буквально все взвалили на него, даже выпуск стен газеты. Приходил он с работы усталый, часто под утро. Но не жаловался, а держался, как и подобает мужчине, стойко. Она его за это еще больше любила. И лишь один раз взволновалась, когда обнаружила у него в кармане шпильку — не укололся ли он?!
Он сказал, что нет, и она успокоилась. И сразу побежала к малышам, которые к тому времени уже подросли и ходили, топая по полу толстыми ножками и покачиваясь, и не падали лишь потому, что их удерживали удивленные, устремленные вперед глазенки.
Его стали посылать в командировки, и часто длительные, потому что, кроме него, никто не мог разрешить тех сложных производственных проблем.
Она всякий раз аккуратно укладывала ему чемодан, давала в дорогу пирожки и вареную курицу и нервничала, чтобы он не опоздал на поезд. Она еще больше гордилась мужем и с трепетом раскрывала утреннюю газету — не присвоили ли ему звание Героя.
С этим пока медлили. Но она и не торопилась, ей вполне хватало, что у нее — вот такой муж!
Мальчишки пошли в первый класс, когда их папу впервые отправили за границу. Туда, как он объяснил, нужно было ехать с деньгами. Продали кое-какие вещи, оставив самое необходимое: стол, стулья, пол…
За границей он пробыл долго, и, вероятно, там шла война. Весь в синяках и лохмотьях приполз он на порог шестиэтажного дома и — дальше на четвертый этаж… И сообщил, что все то, что он вез жене и своим взрослым детям, отобрали на таможне, потому что такие дорогие и красивые вещи через границу провозить нельзя. Ах, как он убивался!
С тех пор прошло еще немного лет. Так немного, что, оглядываясь назад, кажется, что это было вчера. Сыновья окончили институты и разъехались. А поскольку они были близнецами, то кто именно и куда поехал, сказать трудно. А он и она по-прежнему живут в той же старой квартире.
По субботам и воскресеньям их часто можно видеть в парке культуры и отдыха. Они сидят на лавочке у центрального фонтана. Его пиджак густо увешан значками, что продаются в соседнем киоске, он осанисто выпирает грудь, но как только супруга убирает сзади свою ладонь, сразу стукается носом в коленки. Но это бывает редко — рука у нее крепкая, а лицо полно покоя и достоинства.
Возле них вечно толпятся фотографы и художники-портретисты. Фотографы снимают на их фоне желающих, а художники — рисуют, давая своим полотнам самые звучные и поэтические названия.
Но самое хорошее название «Он и она». А короче — «Они».
Успех
Из жизни
Выступал как-то в одном солидном учреждении на празднике, читал рассказ, где главный герой Николай Иванович пошел к любовнице. В зале хохот истерический. «Вот, — думаю, — простенький рассказец, а какая реакция!» Вышел за кулисы, а там организатор концерта бледный. Говорит: «Что вы наделали?!» Я говорю: «Как вы просили — никакой политики». Он говорят: «При чем здесь политика, у нас начальника зовут Николай Иванович!»
Полный вперед!
Я тут на корабле служил.
Капитан кричит: «Так держать!»
Боцман кричит: «Так держать!»
Я говорю: «Что держать-то?..»
Капитан кричит: «Стоп машина!»
Боцман кричит: «Стоп машина!»
Я говорю: «Так она уж полгода как сломана! Полгода стоит, ни одна собака не интересуется, а теперь: стоп!»
Капитан кричит: «Прекратить разговоры! Отдать якоря!»
Я говорю: «Сами отдавайте! Я прошлый раз с цепью намучился: отдавал — никто не берет! Иди, говорят, со своей цепью! Я как шакал с ней! Рацию — отдали, компас — отдали, лоцию, подлюку, сами отдали, а мне — якоря!..»
Боцман кричит: «Отставить разговоры!»
Я говорю: «Иллюминаторы кто по трояку толкал за десяток?! А потом дыры фанерой закрыли, а на фанере написали: «Стекло!»
Капитан кричит: «Смирно-о!»
Я говорю: «Кто штурвал за бутылку отдал?! А теперь: так держать! За что мне держать-то?!
За уши?! А потом без штурвала ночью на одном месте кружили! Швартоваться стали в Находке, а оказались у Сейшельских островов! Я на пальму лазил, смотрел, где выход из бухты!»
Капитан кричит: «Какой ужас! Где дисциплина?!»
Я говорю: «Кто в Сингапуре ушел с локатором, а вернулся с сифилисом?! А потом по нему погоду определяли: как болит — к дождю! А мне — якоря!.. Кто своего зятя механиком устроил, хотя он кончал стоматологический!.. Он, падла, на турбину зубные пломбы ставил, пока она не взвыла!.. А сноху — буфетчицей!.. После чего в буфете только одна сноха и осталась! А чей родной брат-водолаз ушел в Николаеве под воду осматривать днище, а вышел в Амстердаме с гребным винтом?!»
Капитан кричит: «Впервые слышу! Я вообще плохо слышу!..»
Я говорю: «Кто гудок отдал?! А теперь в открытом море!.. в тумане!., чтоб не столкнуться, я матом ору! Круизные теплоходы курс меняют! Американский линкор чуть огонь не открыл — думали, русский десант!»
Боцман кричит: «Я — за мир!..»
Я говорю: «Кто в Сайгоне поймал на берегу шпиона и насильно рассказывал ему тайны?! Кто требовал с него валюту и кричал: «Задушу тварь продажную!..»? Кто в Гамбурге просил гуманитарную помощь пострадавшим от СПИДа?! А для этого обещал заразить полстраны?! Кто кормовой флаг загнал японцам, а на флагштоке повесил сушиться трусы, после чего папуасы кричали нам с берега: «Братья!» А мне — якоря?!»
Капитан кричит: «Отдать пианино из кают-компании!..»
Боцман кричит: «Вы ж его Клавке обещали!..» Капитан кричит: «Отдать вместе с Клавкой! Все отдать! А отдать концы мы всегда успеем! Полный вперед!» Тут и я закричал: «Ура-а-а!..»
Никто не забыт
Из жизни
К 30-летию Победы везде ставили обелиски, зажигали Вечный огонь…
В Кашине у Вечного огня сначала собирались ветераны, потом просто мужики поговорить, потом стали варить картошку…
Потом огонь погасили.
Жизнь моя
Иногда мне кажется, что зубы у меня не для того, чтобы есть, а чтобы сжимать от злости.
У меня даже улыбка как оскал… Мне кажется, что, повстречайся я в лесу с волком, — он испугается, убежит.
Зубы!.. Я представляю, как мой предок сжимал их во время княжеских междоусобиц, засухи, татаро-монгольского ига, в солдатчине, в нашествия, бунты, пожары, революции…
Зубы! Я пою вам песню. Вы главный орган простого русского мужика… Зубы! Без вас Петр Первый не воздвиг бы на болотах царь-столицу!
Зубы! Как вы мерзли, как сводило вас под Москвой в сорок первом году!.. Зубы! Сколько вас осталось выбитых в подвалах НКВД…
Зубы! Я снимаю перед вами шапку и обнажаю лысую голову!..
Голова! Мне кажется, что она у меня не для того, чтобы думать, а только чтобы фотографироваться на документы. Я памятью вижу, как барин едет вдоль поля, а мои предки кланяются ему в пояс, обнажив потные головы и… оттопырив зады, словно приготовив их для пинка.
Когда я иду в старом провинциальном городе по булыжной мостовой, мне кажется, что я иду по головам моих предков, и у меня подкашиваются ноги…
Ноги! Здравствуйте, мои дорогие! Вы — мои, но ходите по земле не там, где я хочу, а где захотел исполком. И Госплан.
Ноги! Это не я вас выгнал из неперспективной деревни, я только переставлял вас. Это не по моей воле я наматывал на вас портянки и маршировал по плацу — этого требовал закон о всеобщей воинской обязанности. Это не я заставляю вас ходить каждый день по 4-му Кабельному переулку — это там я прописан…
Эх, ноги, ноги! Ступни, пальцы, пятки — никогда не бродить вам у подножия горы Везувий, не дрожать от страха на смотровой площадке Эйфелевой башни…
Детские сандалии, кеды, солдатские сапоги, зимняя (желательно импортная) обувь, белые тапочки — вот и весь ваш жизненный путь!
«Ноги! Я люблю вас!» — хочется крикнуть мне, и… язык немеет во рту.
Потому что, мне кажется, язык у меня не для того, чтобы общаться с людьми, а только чтобы вытягивать его врачу и говорить: «А-а-а…», когда простужено горло.
Шея! Вот и добрался я до тебя. Худая ты, конечно, но своя — родная, и будто специально сделанная, чтобы на ней было удобно сидеть.
Я смотрю на свою шею в зеркало и думаю: «Нет, господин Дарвин, вы не правы! Может быть, англичане и произошли от обезьян, а мой далекий предок, видимо, — от лошади.
Недаром мне так и кажется, что вот сейчас стеганут меня кнутом по спине и скажут ласково: «Но-о, милай! Пошел!..» И я пойду, пойду… крепко сжав зубы.