Виктор Климов – Разговор с внуком (страница 3)
Вот такое у меня было первое, после церкви, крещение водой Дона.
«Дайте мне нормальные книги!»
Папа с большим трудом устроился в Ростово-Нахичеванскую пожарную команду имени Ленина. Попал он туда по протекции своего знакомого по фамилии Баум, пожарного техника по образованию. Он еще при царе был брандмейстером1. В годы Гражданской войны их пути пересеклись в Крыму. Отец воевал в Северной Таврии, а Баум был главным организатором пожарной охраны на полуострове. С его именем связана замена конных обозов пожарными автомобилями в Симферополе и других городах Крыма.
Нахичеванская пожарная команда располагалась в двухэтажной каменной постройке на углу площади Толстого (бывшей Полицейской) и улицы Ереванской (2-й Соборной), в историческом центре города, рядом с красивыми особняками бывшей Нахичеванской городской управы и городской думы. У входа в пожарную часть всегда стояли дежурные машины, готовые по первому сигналу выехать на борьбу с огнем.
Если где-то случался пожар – это была настоящая сенсация. Скачут пожарные в медных касках, сзади громыхает по мостовой блестящая машина, раздается звон колокола, из окон вырывается дым. Внизу шумит толпа сбежавшихся зевак, свистят мальчишки, в окнах горящего строения мельтешат чьи-то руки, головы, плечи, а снизу из кишки – пожарного шланга – хлещет струя воды. Вот уже огонь шипит, отступая под напором воды, скручиваются шланги, выплевывая из наконечников последние короткие струйки, и через минуту машины уносятся обратно.
Армяне – жители Нахичевани – говорили по этому поводу так: «Дайте нам ваш кишка, а когда, Бог даст, у вас будет пожар, то мы вам два кишка дадим».
Конечно, я чрезвычайно гордился, что такую же блестящую каску, тяжелую брезентовую робу и брюки, подпоясанные ремнем с форменной бляхой, носит мой отец. Пожарная охрана была на особом положении: их даже в баню пускали с почетом, вне общей очереди.
Надо сказать, что все эти годы отец участвовал в художественной самодеятельности и в своем кругу считался «звездой» сцены. Со своими коллегами он играл в Театре рабочей молодежи в Нахичевани. Каждый поход в этот театр был для меня праздником. Самодеятельная театральная группа, в которой выступали мои родители, нередко объединялась с «синеблузниками» в одну агитбригаду. Свое название «Синяя блуза» получила от униформы, в которую были одеты ее участники. Синяя блуза – традиционная рабочая одежда пролетариев Европы. Этим термином пользовались Маркс и Энгельс. Сценарий для каждого очередного выступления синеблузники чаще всего готовили сами. На сцену они выходили под звуки веселого марша: «Мы синеблузники, мы профсоюзники, нам все известно обо всем, и вдоль по миру свою сатиру, как факел огненный, несем». Это называлось «парад-антре», или «марш-парад», являвшийся своеобразной зарядкой выступления. Заканчивалось выступление всегда одинаково: и артисты, и зрители пели «Интернационал».
Как-то во время представления я, не выдержав, закричал на весь зрительный зал: «Смотрите, а вон мой папа!» Акустика там была замечательная, в тишине разносилось далеко и довольно громко. Поэтому мой выкрик вызвал дружный смех.
Ясно помню свое восторженное состояние, когда впервые сам прочел надпись. Мы шли по улице, и мама все мучилась, пытаясь учить меня азбуке, что называется, традиционным методом, по буквам: «А, бэ, вэ…» А я вдруг увидел вывеску и говорю: «Мама, смотри – ЕПО!» (на заключительном этапе НЭПа2 многочисленные мелкие магазины были объединены в единую сеть под названием ЕПО – единое рабоче-крестьянское потребительское общество). Мама так обрадовалась, сказала мне: «Правильно, сынок!»
Так я сходу начал читать. Сам, без родителей, без чьей-либо подсказки нашел, где находится ближайшая библиотека, и пошел записываться в нее. Библиотекарь, завидя такого мальца, как я, удивилась:
– Мальчик, может, тебе дать почитать сказки? – скептически спросила она, окидывая меня взглядом: моя голова едва виднелась над столом.
– Ну уж нет, – уверенно ответил я. – Дайте мне нормальные книги!
Моему возмущению не было предела: я уже самостоятельно выписывал газету «Пионерская правда», а тут мне предлагают какие-то смешные сказки!
Книгу я прочитал довольно быстро. Пришел ее сдавать, чтобы взять новую, а работница библиотеки, не поверив в мои способности, решила проэкзаменовать меня: «Ну, Витюшенька, как тебе? Понравилось?» – «Понравилось». – «А о чем эта книжечка? Ну-ка, расскажи, о чем?» И я рассказываю содержание от а до я. А на дворе 1927–1928 годы, мне лет пять, не больше.
Самостоятельно в 1930 году первого сентября я пошел в школу – не родители меня отвели. Школа называлась «№17 имени Всеобуча3».
Приходит преподаватель, женщина, в элегантном костюме – бант белый, блузка, волосы гладко зачесаны назад. Звали мою первую учительницу Нина Александровна, интеллигентнейшая женщина. На уроке Нина Александровна усадила нас за парты, вызывала по списку, знакомилась. И лишь в самом конце урока показала, как пишется буква «А». Я уже давно умел читать и писать, но все же старательно вместе со всеми, а со мной за одной партой сидели взрослые ребята, намного старше меня, выводил одну букву за другой. Оказалось, во время занятий нельзя разговаривать. Это было неприятной неожиданностью. В остальном же мне все понравилось, особенно учительница. Когда она говорила, то можно было заслушаться… В ней все светилось, все было легким и воздушным.
После успешного окончания первого класса мне вручили грамоту на простой оберточной бумаге – вверху рисунок строящегося Днепрогэса, по бокам два портрета – Ленина и Сталина – с надписью: «Ученику 1-й группы, ударнику пятилетки». Я сохранил эту грамоту и подарил ее липецкой школе, которую когда-то оканчивал, как напоминание о той удивительной эпохе Всеобуча.
Чем аукнулась антирелигиозная кампания
Звонить в колокола в Ростове запретили в 1928 или 1929 году, с началом широкой антирелигиозной кампании во всей стране. В городе наступила непривычная тишина, нарушаемая только гулом уличного движения.
Сначала закрывали церкви и изымали церковные богатства. Помню груды сверкающей церковной утвари, которую вывозили на подводах, помню плачущих и крестящихся старух, скорбно взирающих на поругание своих святынь…
Потом стали праздновать «Комсомольское Рождество» – в пику самому любимому народному празднику. Советская власть отчаянно боролось за уловление души каждого, пуская в ход все, чтобы добить важный элемент прежней жизни – православную церковь и священнослужителей, которых презрительно именовали попами. Родителям это было явно не по душе. При мне, ребенке, они старались не обсуждать скользкие политические темы.
«Шире развернуть антирелигиозную работу в новостройках и колхозах!»
«Шире и глубже повести антирелигиозную работу среди женщин!»
«Укрепить работу по антирелигиозному воспитанию детей и молодежи!»
«Крепить международные связи безбожников!»
Вот как звучали лозунги той эпохи, Сережа. По сути, строилась новая религия, строилась материалистическая церковь. Школа также должна была стать антирелигиозной, и нас, школьников, стали выводить на антирелигиозные акции.
В первом или во втором классе мы пошли на завод «Красный Аксай», он находился недалеко от станции Нахичевань-Донская. С конвейера этого предприятия сходили первые советские комбайны. Мы пришли в обеденный перерыв и читали заводчанам стихи и агитки. Мне достались стихи атеистического содержания:
Кончалось это незамысловатое стихотворение следующим образом:
Моя агитка пользовалась популярностью – рабочие бурно аплодировали.
Эта «всемирная» борьба с церковью напрямую коснулась и нашей семьи. Доносчики – «стукачи» – были всегда.
Кто-то написал кляузу, что «наш председатель завкома крестил своего сына». Папа тогда уже работал на чугунолитейном заводе имени Воровского как освобожденный председатель заводского партийного комитета. До этого он недолго руководил ростовским торговым портом. Опытных работников-партийцев было мало, и поэтому их часто перебрасывали с места на место. Так папа оказался на заводе.
Крестили меня в кафедральном соборе Ростова, расположенном на площади Старого базара, кстати, втайне от отца… Собор тоже был как бы на осадном положении, как и наша семья: здание и колокольни обнесли кирпичной стеной, южную паперть, выходившую на торговые ряды, разобрали, часть соборного подворья была реквизирована. Поэтому крестили детей в маленьком притворе.
Событие не могло пройти бесследно в период разнузданной антирелигиозной кампании на Дону. Официально было принято решение о том, что всякие религиозные обряды в этих зданиях, то есть храмах, считать «неуместными и впредь прекратить».
На заводе состоялось собрание – отца выгнали из партии. Для него это был сильнейший моральный удар. Партийный билет он получил не за конторским столом, а на фронте. Все это сказалась на дальнейшей карьере Николая Федоровича Климова [2].