Виктор Климов – Будет только хуже (страница 115)

А до этого ты звонишь его жене и…подбираешь слова, чтобы сказать, что Алексей не вернётся из командировки. Что он больше не обнимет ни её, ни детей. Что его тело прибудет тогда-то и тогда-то, и что церемония прощания состоится там-то и там-то, потому что мы обо всём позаботились.

Глеб замолчал. Выждал полминуты, заговорил снова.

— Мне сложно объяснить то, что произошло, поверь. Тем более, что многое произошло без моего участия. И я прекрасно понимаю тебя. Ты потерял женщину, которую любил. Ты потерял её — здесь. И ты потерял её — там. Просто прошу, попробовать понять и его тоже. Ты потерял жену, и с этим никто не спорит. И я это понимаю. Он — потерял семью. Жену, сына, дочь там, во время бомбардировки, но там он был жив. А здесь он умер, но здесь его жена и дети были живы. Здесь он умер, понимаешь?

Влад молчал. Человек, сидящий рядом, был чужим. Он был никем. Никем говорящим правильные, но такие бессмысленные для него вещи.

— И вот, он осознаёт, что он снова жив. Вчера он ещё был мёртв, а сегодня жив. Он может дышать, обонять, чувствовать… Есть только одно «но». Его семья, все те, кто для него был дорог настолько, насколько может быть дорога целая вселенная, оказались мертвы. Он — жив, а они — нет. Сгорели. Превратились в радиоактивный пепел. Вот они есть, и вот их нет. А он — жив и дышит. Понимаешь? — продолжал повторять собесебник.

Влад понимал. Понимал настолько, что готов был вопить и кричать, биться в истерике и проклинать этот мир за всю его несправедливость. А Глеб, тем временем, продолжал.

— И вот у тебя появляется шанс. Шанс всё исправить. Но есть одно маленькое условие: твои близкие будут жить, а ты — нет. Решение, которое заставит задуматься любого, не так ли?

«Да всё! Всё! Я уже понял! Не стоит продолжать! Ведь мне, мне от этого не легче! Как ты не понимаешь?! У меня не было второго шанса! Мой второй шанс оказался таким же проигрышем, как и первый!»

— Алексей сделал свой выбор. Он решил, что жизни его детей более ценны, чем его собственная. Жизни миллионов людей важнее, чем его жизнь…

— И жизнь моей жены важнее, чем жизни его детей, чем…

— …жизни миллионов людей, — перебил его пограничник. — Аля мертва. Здесь. И там. Ты помнишь? Всё равно ничего нельзя было изменить.

«Предопределённость»

— Да что ж вы за люди такие! — Влад закрыл лицо ладонями, хотелось рыдать, но слёз не было.

Глеб молчал. Влад отнял руки от лица и глубоко вздохнул.

Перед ними прошла молодая рыжеволосая женщина, вокруг которой крутился озорной мальчуган. И лица их были до боли знакомы. Знакомы по той другой вселенной, где они сидели в городских коммуникациях, спасаясь от ядерного пламени.

Женщина естественно его не узнала, лишь с легким удивлением и настороженностью взглянула на мужчину, сжимающего кулаки до белизны в костяшках.

Сейчас перед глазами Влада стояла совсем другая картина: ухоженная могила с памятником из чёрного гранита, а на нём фото Али с указанием годов жизни. Но это была не единственная надпись. Чуть ниже было вбито «…и нашему нерождённому сыну»

Его давний приятель Дима, приходил не просто так. Он приходил, чтобы проведать его и узнать как дела. И не удивительно, ведь, Влад говорил об Але в настоящем времени, и всё время ждал её возвращения и, кажется, запутался в том, где реальность, а где нет.

Упившийся до беспамятства утырок врезался в их автомобиль на перекрестке. Ему было хоть бы что, а вот Аля… Аля мучительно умирала на руках Влада.

Влад готов был рвать собственную грудь, чтобы вырвать сердце, которое всё ещё билось, чтобы можно было просто упасть на могилу Али и остаться лежать на ней. Безысходность овладела им с такой силой, что сводила его с ума. Всё, что он делал, всё, что он пережил, оказалось напрасным.

Миллионы людей, говорите?!

И только семья пограничника жила. Да, сам он был мёртв, но он-то шёл за ним не ради этого!

— Сможешь ли ты простить его за то, что он сделал, за то, что он тебе не рассказал всего, я не знаю. В своём роде он всё рассчитал предельно цинично. Он понял, что твоя супруга погибает и там и здесь. Понять это ему помогли твои записи в дневнике. Мало кто ведёт дневник в наше время, но ты это делал. Ты записывал туда свои сны и видения, как ты их определил. Алексей понял, что ты ключ к тому, чтобы вернуть ту реальность, которая тебе была знакома до войны. Ты видел её, ту реальность, в которой мы сейчас находимся.

Влад схватился за голову и стал раскачиваться из стороны в сторону, а прохожие с настороженным любопытством смотрели на него, гляди, мол, очередной городской сумасшедший поехал крышей на публике.

А собеседник продолжал.

— Он понял, что желание спасти твою жену будет мотивирующим фактором для тебя, чтобы дойти до места назначения. Цинично? Может быть, и так. Но… тогда в поезде… и потом, перед тем как мы разделились… он сказал, что сделает всё, чтобы его дети и их мать жили. Чтобы жили миллионы других людей.

— Но Аля! — лицо Влада было перекошено.

— Аля была мертва и там, и там, Влад, этого было не изменить.

«Предопределённость. Предопределённость, предопределённость!» — стучало в висках.

— Как?! — он схватил его за воротник, прохожие стали озираться, — Как я могу это понять?! Что ты такое несёшь?! Кто вы такие вообще, чтобы решать, кому жить, а кому умереть?! Кто, бл@ть, такой этот капитан, чтобы такое решать?!

— Влад! Он пожертвовал собой. Не только ради своих жены и детей. Ради миллионов… десятков миллионов людей. Он знал, что исчезнет, но всё равно…

— Да мне плевать!!!! Почему?!! Какое он имел право решать?!! — онтряс Глеба за грудки, а новый знакомый даже не сопротивлялся, он просто позволял Владу излить на него гнев, пока хватка не ослабла, и Влад его не отпустил, вернувшись на скамью.

— Успокоился?

— Гареев был прав. Вам нельзя верить, — замотал головой Влад.

— Гареев — предатель, — твёрдо сообщил Глеб. — И раз уж речь зашла о майоре, то я хотел бы просить тебя о помощи. Гарееву удалось скрыться. Как он узнал, что за ним придут, не известно. К тому же, не знаю, насколько ты вспомнил события этой реальности, но здесь всё не так просто. Войны, той, что была там, пока нет, но, похоже, всё рискует повториться. В больших масштабах. Фактически мы сейчас воюем со всем НАТО. Опосредовано, но всё-таки.

«Всё может быть только хуже» — слова воскресшей Джессики, перед тем, как он разрядил в неё обойму. Неужели, она имела в виду вовсе не мировой апокалипсис, а то, с чем столкнётся он лично?!

— Поэтому, раз уж ты в определённой степени посвящён в наши дела, я хочу, чтобы ты пошёл с нами. Мы можем предотвратить надвигающуюся катастрофу.

— Хватит! — рявкнул Влад. — Я уже однажды согласился пойти с вами! В надежде, что смогу всё исправить, как мне сказал твой командир!

— Влад, повторюсь, я понимаю, что ты чувствуешь, но…

— Но?

— Ты… спас миллионы жизней. Разве это того не стоило.

— Чего стоят миллионы жизней, если среди них нет одной единственной? И как ты сказал: всё может быть ещё хуже. Значит, всё было зря. Значит, ничего не изменить. Джессика, кстати, говорила то же самое.

Глеб молчал. Действительно, что тут можно сказать? Алексей пожертвовал собой? Но эта жертва его, личная. Владу от неё ни тепло, ни холодно. Всё время их знакомства, пограничник не договаривал и умалчивал, они все его обманывали! И сейчас он узнаёт, что политическая ситуация может вылиться в конфликт, который может оказаться ещё более страшным, чем тот, свидетелем которого он стал.

— Сам подумай, если бы ты знал исход, то стал бы помогать ему? При том, что свой исход Алексей знал.

Можно сколько угодно искать оправдания и причины тому, что произошло, но они не заполнят той пустоты, которая разъедала Влада изнутри. Никакие попытки осмыслить произошедшее, ни одна выпитая бутылка водки не давали облегчения, становилось только хуже.

Хуже и хуже. Сил бороться с реальностью просто не было.

Рука сама нащупала пистолет в кармане куртки. Пистолет, который он купил у какого-то чёрного копателя. Хорошо сохранившийся пистолет, достаточно было его довести до ума и смазать. Патроны он приобрёл там же. Вот он и вспомнил, откуда у него оружие.

Много месяцев в этом, пока ещё незнакомом ему мире, Влад вынашивал идею убить виновного в смерти его жены, чтобы свершить своё личное правосудие, но так и не смог подобраться к нему, без риска быть раскрытым слишком рано. Ни во время следствия, ни во время суда. Так оружие и осталось при нём, напоминая о несостоявшейся мести.

Безысходность и пустота съедали его изнутри. Здесь в этой реальности они мучали его слишком долго. С одной стороны, он помнил весь ужас того мира, который он считал не правильным, где он потерял свою жену в перестрелке с наёмниками. С другой стороны, он помнил всё, что произошло с ним в этой вселенной, которая должна была быть для него лучшей, но всё оказалось совсем наоборот.

Пограничник был прав. Нести память о двух мирах, в обоих из которых ты испытал трагедию, очень тяжело, практически невыносимо. Ты пережил горе в обоих мирах, ты скорбишь в два раза больше. Ничего нет там. Ничего нет здесь. Ничто не имеет смысла.

Рука сама собой приставила холодный ствол к виску.

Испуганные взгляды прохожих.

Выстрел.

Вместо эпилога

Запах мокрой от дождя хвои сменяется запахом тоннельной сырости и креозота. Когда-то именно с запаха креозота всё для меня и началось. Потом холодный воздух тоннеля сменяется сначала тёплым и сухим, а потом и жарким дуновением ветра. Чем-то это напоминало вентиляцию в метро. Да, здесь тоже была вентиляция, и даже с выключенной тягой воздух всё равно активно циркулировал, не давая шанса ни плесени, ни грибам ухватиться за абсолютно сухую поверхность.