Виктор Каннинг – Проходная пешка (страница 15)

Рейкс протянул руку, вывел ее из-за стола:

— Ты об этом не пожалеешь. А теперь забудем все и станем развлекаться. О том, что нам нужно, я скажу после.

В ту ночь, лежа рядом с ним, она слушала его речь, и все слова казались ей выдумкой, каждое его предположение, которому она не сопротивлялась, засасывало ее все глубже и глубже в этот кошмар. Столько о Сарлинге и его домах, так много всяких мелочей… еще, еще. Боже мой, зачем ему знать о его одежде? Два ужасных серо-черных твидовых костюма, цвета мокрой гранитной набережной, два темно-серых фланелевых, простых, а не вафельных… Вспоминая, она добавляла кое-что от себя, то, о чем Рейкс с Бернерсом раньше не подумали. Все это смахивало на игру, смысл которой в том, чтобы посмотреть, кто дольше продержится — Рейкс с вопросами или Белль с ответами. Какая у него зубная паста, какого цвета щетка? Как он одевается и раздевается: ботинки, потом брюки, носки или носки идут за ботинками, а уже после них брюки? И микрокамера, которую нельзя прятать на груди или под поясом…

— Ведь невозмождно угадать, Белль, что придет в голову этому мерзавцу…

«Ни в одном из убежищ тела», — вспомнилось ей выражение из какой-то статьи то ли о туземцах, то ли о контрабандистах алмазами…

Ей казалось, что она ходит по Меону и, как туристка, за пять фунтов изучающая чужие дома, глазеет обстановку и щелкает фотоаппаратом. Щелк — снята кровать, столик у изголовья с подносом напитков, снотворным и неразрезанной Библией; щелк — и готов нерезкий снимок ковра шоколадно-коричневого цвета с единственной белой, в шесть дюймов ширины, полосой по краю. Такой ковер висит у него в кабинете.

Боже мой, это же настоящая игра. Конечно, игра: лежать здесь в темноте, после любви, и его теперь бесстрастная, но властная рука движется по ее телу, прочно связывает их друг с другом. Игра. Все мужчины играют в эти проклятые игры. Сколь бы серьезно ни было дело, они превращают его в игру, в серьезную, но все же в игру. Уничтожь Сарлинга. Брось кубик, собери улики, и наградой первому, кто наберет достаточно очков для убийства, будет удовольствие застрелить, зарезать, задушить или просто кончиком пальца столкнуть человечка с лестницы жизни, заставить его, кувыркаясь, катиться вниз по ступенькам. Он расшибется о мостовую, а победитель, поерзав на стуле, спросит: «Ну, а теперь что? Сыграем в монопольку, выпьем или просто поболтаем?»

— Ты все поняла? — спросил Рейкс.

— Поняла.

Его ровный голос, чужой, холодный, был полон той уверенности, какой у нее никогда не будет, его голос с подчеркнутым правом войти, говорить и требовать ответа на любой вопрос у кого угодно, где угодно и когда угодно. Наперекор словам Рейкса она сказала себе: «Я хочу одного — любить и быть любимой». Разве он этого не знает? Да если и не знает, неужели в этом желании нет того волшебства, которое должно на него подействовать? Любовь — привычка. Белль наполнена ею и, конечно же, часть ее перейдет к нему, прорастет в нем.

— Самое важное, чтобы Сарлинг ни о чем не догадался. Иначе мы с тобой окажемся в аду.

— Понимаю. — Она сказала это, как секретарша, которая закрывает блокнот, поднимается со стула, одной рукой смахивая пылинки с юбки.

Белль нарочно говорила таким тоном, потому что на миг его руки оставили ее, и она почувствовала, насколько серьезны его слова.

— Сарлинга надо убрать, — сказал Рейкс в темноту. — Очистить от него этот проклятый мир. И с таким заключением врача, которое стало бы для нас охранной грамотой. — А потом, обняв Белль, он обратился к ней: — И почти все зависит от тебя.

Он повернул ее к себе. В темноте она чувствовала, как близко его лицо.

— Теперь я в твоих руках. Если захочешь, сможешь предать меня, а сама все равно останешься невредимой. Ты ведь знаешь это, правда?

— Да. Но мне не нравится, когда ты так говоришь.

— Никогда больше не буду.

И вдруг она спросила с какой-то болезненной дерзостью:

— А что будет потом, когда все кончится? Между нами, я имею в виду.

Без колебаний, не остановив своих рук, которые управляли и его, и ее страстью, он ответил:

— Мы поговорим об этом, когда выпутаемся из беды.

Сгорая от любви, Белль прижалась к нему. Она добивалась именно такого ответа, получила как раз то, что намеревалась получить. Разлука откладывалась на неопределенный срок.

Глава 6

Уже несколько дней она во всем подчинялась Рейксу. В ней не осталось ни волнения, ни беспокойства, что можно где-то ошибиться и выдать Сарлингу самое себя или Рейкса. Белль убедила Рейкса обзавестись двумя фотоаппаратами. Рискованно возить единственную камеру на Парк-стрит в Меон и обратно. Обычно она ездила туда вместе с Сарлингом и достаточно хорошо знала его, чтобы понимать: если он заподозрит хоть что-то, то, не колеблясь, остановит машину и разденет донага. Даже шофер его ничуть не смутит.

Она надежно прятала камеры. В Меон-парке приклеивала липкой лентой к мраморной поперечине заброшенного камина в своей комнате. Вторую, в доме на Парк-стрит, тоже приклеивала — изнутри к чехлу старой пишущей машинки, что стояла в маленькой комнате рядом с кабинетом Сарлинга.

Больше двух недель Белль фотографировала, выясняла те мелочи, о которых просил Рейкс. Она начертила планы обоих домов, написала для каждого распорядок дня и Сарлинга, и прислуги. Белль доверялась бумаге только на Маунт-стрит, да и то, если это было совершенно необходимо. Она старалась выполнить всю эту работу безукоризненно, чтобы доставить Рейксу удовольствие и заслужить уважение. Повинуясь чувству, она еще больше сблизилась с ним и, вообразив потепление с его стороны, наслаждалась неведомым ранее счастьем.

Как-то вечером Рейкс попросил ее:

— Опиши мне еще раз кабинет Сарлинга на Парк-стрит.

Слушая Белль, он развалился в кресле и разглядывал потолок. Она уже не раз повторяла свой рассказ, и вот теперь он как будто снова очутился в доме старика. Поднявшись по лестнице на второй этаж, справа увидишь дверь кабинета, а слева — дверь в спальню Сарлинга. Дверь кабинета дубовая, на блестящих бронзовых петлях. Отделан дубовыми панелями, на стене — коричневый ковер с белой полосой по краю. Окна выходят на маленький дворик с садом, оборудованы сигнализацией. Резной письменный стол красного дерева с пузатыми ящиками и резными золочеными ручками. Справа — книжная полка того же стиля. За ней дверь в комнату Белль. Рейкс бы здесь и в темноте не заблудился… Высокие, в ореховом футляре, дедовские часы в левом от входной двери углу, у левой стены — ореховое бюро, а в центре — стол, кресло и два стула для посетителей. На стенах картины, на одной — конюх с черной кобылой (кисть Штаббса), другая — портрет Сарлинга, сделанный Грэмом Сазерлендом, и точно посередине левой стены — дубовая дверь в бункер.

— Хорошо, — перебил ее Рейкс, — теперь расскажи, что делает Сарлинг, когда хочет попасть в бункер.

— Я уже рассказывала.

— Повтори еще раз. — Его голос зазвучал почти резко. — Закрой глаза и попытайся вспомнить все, что он обычно делает.

— Ну, он говорит, что хочет попасть в бункер. Это значит, что я должна уйти в свою комнату и оставаться там, пока дверь в бункер не откроется.

— Обычная дубовая дверь?

— Нет, та, что за ней, дверь самого бункера.

— А дубовая дверь заперта?

— Нет.

— Итак, ты идешь к себе. И закрываешь за собой дверь?

— Сначала закрывала. Но теперь часто оставляю щелочку.

— Ты видала, как он подходит к двери бункера?

— Да. Только не спрашивай, как она выглядит. У тебя есть фотография.

В том-то вся и беда. У них были фотографии дверей бункеров и на Парк-стрит, и в Меоне. Двери совершенно одинаковые. Ни наборного диска, ни замков, ничего, кроме большого четырехугольника из стали, который на три четверти закрывала квадратная шестидюймовая пластинка из латуни.

— Ты видишь, что делает Сарлинг, хотя он и стоит к тебе спиной?

— Ну, он не возится с ключами или чем-нибудь еще. Он просто рукой сдвигает тот латунный квадратик.

— Какой рукой?

— Ну, думаю, правой.

— А ты не думай. Закрой глаза и вспомни. Какой рукой?

— Правой.

— А потом?

— Дверь открывается.

— Но ты же знаешь, что нет. Ведь ты сама сдвигала латунную пластинку и ничего не получилось.

Она и впрямь проделала это неделю назад по его приказу. За латунью открылось шестидюймовое углубление с плоским металлическим дном, — нет, все-таки, видимо, не из стали, а из хрома. Она надавила пальцами, сдвинула в сторону и его. За ним оказалась стальная дверь бункера. Через несколько секунд внутренняя пластинка вернулась на место. «Наверно, действует скрытая пружина», — подумала тогда Белль.

— Ну, он, видимо, сдвигает и блестящую пластину. Но ты же знаешь, я тоже так делала. Она потом возвращается назад и все.

— Знаю. Подойди к стене, представь, что это дверь бункера и проделай все заново. И так, как это делает он сам. Поставь себя на его место и делай то, что видела.

Она послушно подчинилась: подошла к стене и вспомнила, что делал Сарлинг, когда она пару раз следила за ним из-за двери.

Рейкс спросил:

— Подходя к бункеру, он ищет что-нибудь в карманах? Хоть что-нибудь?..

— Нет. Он просто ставит руку вот так. — Белль погрузилась в образ Сарлинга, стала им самим, настроила память на его движения и прошлась по ним от начала до конца… Сдвинуть сначала латунную пластинку, потом хромированную. Вот и все.