Виктор Иутин – Властелин рек (страница 19)
Пока слуги обряжали его в черную броню, дабы он смог выехать на позиции, он глядел на расстеленную перед ним карту с изображением укреплений Пскова и расположением вокруг города польских войск.
Кром — сердце города, обнесен деревянной стеной и стоит на вершине холма, — осаждающие видят кресты и купола Свято-Троицкого собора, что стоит в центре Крома. Там наверняка и сейчас молятся защитники города! Далее, широко раскинувшиеся улицы с тесно грудящимися на них домами охраняет еще один каменный пояс — стены Среднего города. Но они уже были ветхими, и разросшийся с веками город выплеснулся за эти стены, и уже возвышаются там храмы, грудятся деревянные крыши изб и теремов. Каменные стены Окольного города, строенные когда-то уже по приказу Иоанна, и есть главная защита Пскова, с коей борются войска Батория. Тридцать семь башен, оснащенных пушками, множество ворот, переходов, тайных выходов и прочее — пожалуй, это была одна из самых мощных крепостей, которые доводилось видеть Баторию когда-либо в жизни. И он знал — здесь московиты будут стоять насмерть, но не сдадут древнего города своего, который сейчас, по сути, является щитом для всей их земли…
Когда броня была надета, слуги, кланяясь, почтительно расступились, и Баторий, выходя из своего шатра, еще раз взглянул на расстеленную перед ним карту. Сколько было споров об осаде и ведении штурма, но расположение крепостных укреплений навязывало противнику свои условия ведения боевых действий — город стоит на узком мысе, где река Пскова впадает в реку Великую, кою невозможно форсировать — московиты из пушек и пищалей расстреляют атакующих в два счета. Так что оставалось одно — рыть траншеи под стены Окольного города, закладывать и взрывать порох, последовательно разрушая укрепления и истребляя защитников. Но как долго это продлится, не взбунтуются ли вновь наемники? А скоро, очень скоро придут холода…
Потому решено было обстреливать город с южной стороны, где лагерем стоял король, с юго-западной, где находился занятый поляками Мирожский монастырь, и из-за реки Великой (именно этот обстрел был самым опасным для защитников, ибо бил в тыл). И штурмовать город придется с юго-восточной стороны, единственно не защищенной реками. Баторий напоследок взглянул на карту, удостоверившись в правильности своего решения и, взявшись за рукоять болтающейся у правой ноги сабли в изузоренных ножнах, вышел из шатра, держась прямо и твердо чеканя шаг.
Едва распахнулись полы шатра, в глаза сразу же бросилась страшная своей неприступностью громада псковской стены. Оснащенные пушками высокие башни, долговязыми великанами возвышавшиеся над лагерем, еще ночью были расставлены настолько близко к стенам, чтобы можно было начать обстрел. Московиты хоть и силились сбить их ядрами, но еще не причинили им урона.
Белый конь с драгоценной сбруей и богатым седлом, удерживаемый конюхами, клонил благородную шею к земле, к черной грязи, в коей уже извалялось его белоснежное брюхо. Направляясь к нему, Баторий хмуро поглядел под ноги, на угольную слякоть — дождь все никак не мог вымыть пепелище, в которое московиты превратили окрестности Пскова на многие мили. Когда Баторий подошел с войсками, вокруг не было ничего, только тяжелая пелена дыма и грозно возвышающиеся над ней стены города. Разнося по округе смрадный запах тлена, всюду лежали раздувшиеся туши убитых лошадей и погибшие ратники с выклеванными вороньем лицами — посланный впереди войска на разведку отряд литовской конницы попал в засаду и был едва ли не целиком вырезан. Говорят, вылазкой командовал молодой воевода Андрей Хворостинин, брат Дмитрия Хворостинина, о коем уже многие прослышали в Польше…
Превозмогая боль в пояснице, Баторий лихо взобрался в седло, и конь, своенравный и гордый, как только его отпустили, тут же поднялся, захрапел, затоптался на месте, звеня сбруей, но сильная рука всадника, взявшая поводья, усмирила его. Отряд крылатых гусар и наемных немцев в черных одеяниях стояли поодаль под колыхающимися на ветру знаменами. Баторий, развернув коня, дал знак, запели сигнальные рожки и тут же замолчали, захлебнувшись в тишине. Казалось, замолк весь лагерь, растворились наполнявшие его разнообразные шумы.
Сотрясая воздух, ударила пушка, и первый же выстрел напрочь снес деревянный шатер одной из башен, разбив его в щепки…
— За два дня обстрелов польские пушки успели значительно повредить Угловую и Свиную башни. Покровская башня едва ли не уничтожена, — говорил Иван Петрович Шуйский, собрав воевод в своем тереме. — Это мне было известно еще днем. Что со стенами рядом с этими башнями?
Он говорил, и даже сейчас снаружи глухо били пушки, и глиняная утварь дрожала на столе от ударов ядер, но он и сидящие с ним воеводы были покойны, привыкшие к несмолкаемым обстрелам.
— Я только что оттуда, — отвечал молодой воевода Андрей Хворостинин, разительно похожий на старшего брата. — Во многих местах стены разбиты саженей на шестьдесят, если не более. Стена возле Покровской башни разрушена на двадцать, но они продолжают туда бить…
— Возведение земляных стен продолжается? — пристально глядя ему в глаза, осведомился Шуйский. От далекого удара ядра откуда-то за стеной грохнулся глиняный кувшин и разбился, но воеводы и ухом не повели.
— Работы не завершаются, я лично слежу за этим, — кивнул Хворостинин.
— Когда будут готовы? — Шуйский устало взглянул на него.
— К утру соорудим насыпь и закончим копать ров.
— Добро. Ночью прибуду лично проследить за ходом работ.
Хворостинин кивнул и опустил глаза. Снаружи ядра били неустанно.
— Там, на той стороне стены, между Покровскими и Свиными воротами, будет страшная битва. Туда враг ударит. Держись до последнего, Андрей Иванович. Мы содеем все возможное, дабы тебе подсобить! — добавил, помолчав, Иван Петрович. Хворостинин снова кивнул. Он уже давно осознал, какова его роль в обороне города, и опозорить победоносного старшего брата он никак не мог!
Воеводы долго обсуждали ход обороны и пришли к единому мнению — разрушенные башни отстаивать не имеет смысла, легче отдать их врагу и уничтожить самим, как только противник их займет. Затем воеводы разошлись к вверенным им участкам стены, Иван Шуйский и Василий Скопин-Шуйский, главные воеводы, объехали позиции.
Всюду горели огни, царила страшная суета. Стиснув зубы, Иван Петрович наблюдал издали, как с каждым попаданием ядра рушится изуродованная Свиная башня, как на куски разлетаются разбитые стены. Туда и направились воеводы, дабы проследить за ходом работ.
Деревянная стена, укрепленная земляным валом, и вправду, росла с немыслимой быстротой. Под огнем ядер мужики работали до полусмерти, сменяя друг друга. Здесь трудились и горожане, и дворяне, помогал и Андрей Хворостинин, не чураясь работы руками. Михайло поодаль копал ров, от устали едва стоя на ногах. Он уже перестал шарахаться от ударов ядер по стенам, перестал думать о предстоящей бойне, перестал бояться смерти. Все это время для него слилось в один страшный день, особенно после того, как несколько месяцев назад узнал из письма от Архипа о разорении Бугрового, о выкидыше Анны и ее бегстве с сыновьями в Орел.
Читая писанное Архипом послание, Михайло рыдал безутешно, прижимая к груди кусок исписанной бересты. Он скорбел по разоренной отцовой деревне, с трудом умещая произошедшее в голове, а вместе с тем радовался, что Анна и сыновья живы. И только тогда по-настоящему почувствовал он свою вину перед Анной, осознал в себе свою ничтожность и гниль. Разорение хозяйства он расценил как расплату за свои грехи и гордыню, и теперь ему надлежало сделать все возможное, дабы искупить свою вину перед Богом, перед Анной, пролив за них свою кровь. Со временем Михайло поймал себя на мысли, что постоянно думает о литовском набеге на Бугровое, отчетливо представляет, как горят дома и людей уводят в полон. И среди пленных — беременная Аннушка и двое их маленьких сыновей. И тогда все нутро его наполнялось гневом. Он ненавидел врага, хотел бить его, топтать, рвать на куски, жечь, рубить, душить. Он мечтал, как пленит самого Стефана и, вместо того чтобы передать его в руки государевых людей, Михайло убьет его… Он будет убивать его медленно, мучительно… Об этом Михайло думал и сейчас, яростно вбивая кайло в землю и все глубже погружаясь в глину, пока наконец не услышал, как к нему обратился один из мужиков, стоявший наверху:
— Поди поснидай да отоспись, чумной уж от устали.
Послушно Михайло отдал ему потяжелевшую вмиг кайлу, поднял, словно налитые свинцом, руки, дабы мужики вытянули его из ямы, шатаясь, направился к котлу и, засыпая, ел едва теплую гречневую кашу, и кусок не лез в горло.
Ядра тяжело и гулко свистели над головами воевод, и Шуйский, отдав последние наставления Андрею Хворостинину, повел беснующегося коня прочь. Позже мужики говорили, что князь был недоволен их работой — деревянные укрепления так и не были достроены из-за постоянных обстрелов.
Михайло от усталости даже не понял, как уснул, но вскоре вскочил в страхе — все казалось, что проспит штурм. Позже снова засыпал, желая отоспаться перед боем, и вновь вскакивал, чумной ото сна. Под утро уже не мог уснуть, снова разные тревожные мысли лезли в голову, да и вскоре старшой велел сбираться на местах. И Михайло, трясясь от утреннего озноба, от волнения нервно зевая, натягивал на себя бронь. Вскоре был там, где ему полагалось — подле Покровских ворот. Тугой татарский лук и колчан со стрелами установил подле себя, стал ждать.