Виктор Иутин – Царь-инок (страница 9)
– У тебя еще вся жизнь впереди. Глядишь, царицей доведется когда-нибудь стать! Слушайся во всем брата, на него тебя оставляю…
Сыну, тяжело глядя в очи, молвил:
– Честь рода не урони… Ты и сам все ведаешь, столько лет подле меня учился всему.
– Я не подведу, – припав к руке родителя, отвечал Федор.
– Аннушку… – чуть дрогнувшим голосом добавил князь, – береги ее…
Объявив о своем решении семье, Иван Федорович явился к государю. Феодор Иоаннович в окружении Годуновых принял его в своих покоях, и князь Мстиславский, склонившись едва ли не до пола, говорил:
– Долго я служил России, служил твоему отцу, Иоанну Васильевичу, и тебе, государь, готов служить до самой смерти, но чую, что сил на то не осталось. Сын мой Федор будет не менее верным слугой тебе. Мне же пора обеспокоиться о своей душе. Благослови, государь, на путь в Кирилловскую обитель…
Годуновы молчали, безмолвно возвышаясь за креслом царя, а Феодор Иоаннович, улыбнувшись грустно, ответил:
– Россия не забудет твоих заслуг. Отправляйся служить Богу и ни о чем не беспокойся. Прими от меня последний подарок…
Он дал знак, и князю поднесли икону с изображением Иоанна Крестителя в бесценном, покрытом драгоценными каменьями серебряном окладе. Иван Федорович поцеловал икону в знак безмерной благодарности и перед уходом был допущен к руке государя. Напоследок взглянул в землистое, нездоровое лицо Феодора Иоанновича, и князю вдруг стало невообразимо жаль его, оказавшегося на престоле вопреки своей воле, и теперь одному Богу известно, сохранит ли он в ходе грядущей придворной борьбы, о коей говорил Шуйский, не только свою семью, но и саму жизнь…
Набрав бесчисленное множество скопленных за годы службы богатств, Иван Федорович на следующий день уехал, не устроив долгого прощания. Буде!
По дороге к Кирилло-Белозерскому монастырю возок князя, окруженный плотным кольцом вооруженных, закованных в броню всадников, заезжал в каждую обитель, что встречалась ему на пути, и щедро одаривал их, просил настоятелей и братию молиться о его душе. Надолго по обыкновению не задерживался, словно торопился оставить мирскую жизнь…
И вот показались вдали возвышающиеся над пустошью каменные стены и башни Кириллова монастыря, красочно, как в сказке, отражаемые в покрытой рябью глади Сиверского озера. Князь Мстиславский долго глядел на венчавшие стены купола церквей и собора, выглядывая из окошка возка, затем не выдержал, велел остановиться и, кряхтя, вылез наружу, пожелав идти пешком. Всадники шагом вели лошадей на почтительном расстоянии. Перед святыми воротами с надвратной церковью князь остановился. Вскинув голову, глядел на висевшую над аркой потемневшую икону, неторопливо, чинно перекрестился трижды, поклонился в пояс и вошел в ворота, из коих князю Мстиславскому уже не суждено будет выйти.
После вручения игумену сундуков с дарами князь отпустил стражу, старшого одарил шубой со своего плеча. Тот со слезами бросился кланяться, но князь воспретил и приказал уезжать. Когда стража и возок скрылись за воротами, князь наконец осознал, что отпустил от себя последнее, что как-то связывало его с прошлым. Ныне всё…
В тот же день он принял постриг с именем Иона и поселился в давно уготованной для него келье. И незаметно потекли дни, месяцы… Старец Иона целыми днями в свободное от служб время проводил у лучины за книгами, отдавшись одной из главных своих страстей целиком. Словно и не было Москвы, ее шумных улиц, великолепия боярских хором и просторных палат в царском дворце. Он отпустил прошлую жизнь. Нет более великого боярина Ивана Мстиславского… Есть поросший седой бородой инок, страдавший от стремительно надвигающейся немощности и слепоты…
И лишь однажды, бережно перелистывая одну из многих книг, коих монастырская братия несла в келью Ионы, он замер на мгновение и, закрыв лицо широкой ладонью своей, всхлипнул, дал волю слезам. Это был созданный еще при митрополите Макарии том «Апостола». И перед глазами старца возник давно несуществующий Печатный двор, в котором князь Мстиславский часто бывал с Сильвестром, Адашевыми и Курбским, возникли стены Казани и ведомое князем войско под стягами с ликом Спасителя, возник переполненный людом Успенский собор и склонившийся перед великим Макарием еще юный Иоанн Васильевич… И вновь сердце переполняется трепетом и радостью… Сколько еще впереди! Впереди вся жизнь…
Умер старец Иона спустя год после пострига, не ведая ни о происходивших тогда событиях в стране, ни о судьбе своей семьи. Тело его было перевезено в Москву и упокоилось в родовой усыпальнице[3], как того желал великий боярин, князь Иван Федорович Мстиславский.
6 глава
Мурза Карача уже ощущал себя победителем, когда его войско подступало к Кашлыку. Всадники в остроконечных шапках носились под холмом, на коем стоял укрепленный казаками город, глядели, как лучше его окружить.
Карача и его сыновья, два крепких отрока, такие же безбородые, как отец, причалили на просторной лодке, устеленной цветастыми коврами. Вскинув головы, они глядели на столицу хана Кучума, потерянную два года назад. Теперь, если Карача займет ее, ему не будет равных по силе и могуществу. Тогда все отвернутся от Кучума и наверняка убьют его – слабым нет места на этой земле.
Облаченный в золотистый кафтан с длинным подолом, Карача, царственной походкой сойдя на берег, выслушал разведчиков, молча закивал и велел разбивать лагерь прямо под стенами.
– Дозволь уберечь тебя, господин, – вмешались советники, – казаки метко бьют из своих орудий. Размести лагерь дальше от города…
Карача хмыкнул, недовольный тем, что его заподозрили в страхе перед врагом, но велел ставить свой шатер в трех верстах от города. Своим сотникам, собравшимся вокруг него, приказал:
– Окружите город плотной стеной. Дабы никто из присягнувших казакам князьков не осмелился помочь им. Любого из них, кто будет замечен возле города, убивайте на месте… Они долго не просидят в осаде, рано или поздно они умрут от голода. Будем ждать…
С тем и отпустил своих военачальников. Те, почтительно кланяясь до земли, удалились. Довольный собой, Карача усмехнулся. Тем же коварством ему удалось перебить отряд Ивана Кольцо, чем он лишил Ермака значительной силы. Так же был перебит еще один отряд, посланный, видимо, на поиски убитых мурзой казаков. Отряд долго заманивали в окружение, прежде чем с многократно превосходящей силой татары набросились на них и тут же всех перебили. Атаману, коим оказался Яков Михайлов, давний соратник Ермака, сотники Карачи отрезали голову и преподнесли своему господину. Глядя на этот страшный, пахнущий тленом подарок с вываленным языком и страшными полуоткрытыми глазами, Карача улыбался. Теперь у Ермака не будет ни единого шанса…
Но текло время, весна сменилась летом, город все еще не сдался. Сыновья супились, сотники роптали – пора было начать штурм! Но Карача не соглашался на это – казацких пуль он боялся более всего…
С мыслями о том, что скорый штурм неизбежен, он и засыпал в своем шатре душной летней ночью, развалившись на кошмах. Но сон отгоняла тревога – а что, если он потеряет слишком много людей? С какими силами тогда противостоять хану Кучуму? Тот-то наверняка уже собрал значительные силы, притаившись в дальних степях…
Тревога спасла Караче жизнь той ночью. Никто и понять не успел, как казаки, миновав окружившее Кашлык татарское войско, под покровом темноты зашли в лагерь мурзы и, первым делом перебив стражу, принялись проникать в шатры и резать всех подряд… Однако все же поднялись крики, зажглись огни, заржали мгновенно оседланные кони. Сыновья мурзы, обнажив сабли, подняли всю уцелевшую стражу на защиту отца…
Пули безжалостно косили метавшихся по лагерю воинов, выбивали всадников из седел. Карача, притаившись в шатре, крепко вцепился в рукоять своего бухарского кинжала, коим не так давно убил Ивана Кольцо. И, вскрикнув, едва не бросился прочь, когда в шатер стремительно вступила чья-то тень.
– Вставай, господин, еще не поздно спастись… Лодка ждет тебя… Вся стража перебита или разбежалась…
Это был его старый слуга Ибрагим, видимо, тоже единственный оставшийся в живых из близких мурзе людей.
– Мое войско! Почему никто не пришел на помощь? – бледнея, ярился мурза.
– Скорее, господин! – торопил Ибрагим. Лицо его было невозмутимо, но глаза выдавали страх…
И, выскочив из шатра, они бежали, петляя между метавшимися стражниками, отчаянно бросавшимися на защиту своего господина. Одна из пуль мерзко прожужжала над самой головой, и Карача, вцепившись руками в затылок, еще быстрее побежал к берегу. Вдвоем с Ибрагимом они спустили на воду первую попавшуюся лодку, запрыгнули в нее и, отчаянно взмахивая веслами, уплыли прочь от разгромленного лагеря в темноту… Вскоре они пристали к поросшему тростником берегу, и только здесь, упав ничком на влажную землю, Карача успокоился, хотя нижняя челюсть тряслась еще долго и неудержимо. Покосился на Ибрагима, злясь на то, что старик стал свидетелем страха своего господина. Старый слуга, хмуря седые брови, чинил развалившийся во время бегства сапог. Карача даже подумал ненароком прирезать его, но заветный кинжал был потерян…
Когда забрезжил рассвет, их нашел посланный одним из сотников отряд. Продрогшему мурзе тут же накинули на плечи овчинный тулуп. На лодках Карачу отвезли к Кашлыку, где все еще стояло его войско. Там, пряча глаза и опуская головы, сотники доложили мурзе, что вся его стража перебита, убиты оба его сына, а отряд казаков, совершивший столь дерзкую вылазку в ночи, занял возвышенность, на которой стоял лагерь. Отряд уже окружен, но они никого и близко не подпускают – бьют из пищалей. Бледнея и трясясь от гнева, Карача принялся бить по щекам своих сотников за то, что проглядели врага и из-за этого теперь его сыновья мертвы.