Виктор Иутин – Царь-инок (страница 4)

Отчего-то нравился ему митрополит Дионисий, тоже еще далеко не старый муж, сановитый, величавый, знающий себе цену. Видимо, разглядел в нем князь родственную душу, уважал его за твердость духа, за начитанность и острый, великий ум, и уже сумел расположить его к себе дорогими подарками, до коих владыка был охоч. И теперь, когда служба была окончена и Дионисий благословил царскую семью, Иван Петрович двинулся с места, направляясь к митрополиту. Владыка благословил его, и они вместе, подле друг друга, пошли к ждущим их возкам – впереди был торжественный обед у государя. Князь любезно пригласил владыку в свой богатый возок, обитый изнутри бархатом и где подготовлено для путников было столь необходимое в жаркий летний день холодное питье.

Тронулись. Дионисий с наслаждением испил воды с малиной, утер бороду, поблагодарил князя. Шуйский с улыбкой кивал, говорил, что рад услужить владыке.

– Государь не теряет надежды завести наследника, раз решил возродить сию обитель, – сказал он вдруг, наливая Дионисию из серебряного жбана еще воды с ягодами. – Однако чудес не бывает.

– Это смотря во что верить, – отвечал Дионисий, внимательно глядя на собеседника.

– А во что веришь ты, владыка?

Дионисий нахмурился, не зная, что ответить.

– Чего бы ты хотел? Самое главное желание, – пояснил Иван Петрович.

– Может, и рано о том говорить, но мечтаю я, дабы здесь, на Москве, появился патриарший престол, – сказал Дионисий твердо и уставился в окно.

– Продолжай, отче. – Князь испытующе глядел на Дионисия, и тот, погодя, начал говорить:

– Нет более такого влияния у церкви нашей, как было ранее, и покойный государь сам виновен в том, жил в блуде с последней женой и зачал с ней сына! Глядя на государя, и весь народ наш живет в упадке. И надобно возрождать церковь. У нас новый государь, коего с Божьей помощью венчали на царство. Может, ныне будет лучше… Однако молитвы государя не помогут. И посему говорю – необходимо учредить патриаршество! Разве мы не достойны? Все остальные православные патриаршие столы находятся под влиянием мусульман, они лишены свободы, лишены своего слова, лишены могущества и силы! Ответь, князь, разве не достойна Москва стать главным оплотом веры православной?

Шуйский видел, как горели глаза митрополита, жившего этими мыслями, видимо, давно, и произнес:

– Твои слова верны, отче, и посему готов оказать тебе любую в том поддержку. И бояре поддержат, ежели нужно! Сподобим! И серебро грекам найдем, дабы умаслить. Но… можно ли мыслить о том, пока у власти Годуновы и Захарьины?

– Никита Романович, молвят, нездоров, – произнес Дионисий, – а Борис и Дмитрий Годуновы уж очень крепко на ногах стоят.

– Без Никиты Романовича не выдюжат! – заверил Иван Петрович. – И здесь одно поможет… Помнишь, владыка, судьбу двух жен царевича Ивана покойного? Государь Иоанн Васильевич за бесплодие их всех в монастырь упек. Отчего ж и Ирину не возможем?

– Далеко мыслишь, князь, – молвил Дионисий, – чай, Никита Романович еще жив. И царица может понести в любой миг…

– Это одному Богу известно, что и как будет. Мы умеем ждать. Ты будь с нами, владыка!

Дионисию и самому не нравились Годуновы, и занять сторону знати, кою представлял сейчас пред ним Иван Петрович Шуйский, было выгоднее всего, и князь довершил свой призыв обещанием Дионисию, от коего у него все затрепетало внутри:

– Отберем у них все, женим государя вновь, а там и патриарший престол тебе добудем! Чай, люди мы не бедные, серебра хватит, как мыслишь?

И подмигнул заговорщически, улыбаясь. Дионисий кивнул, глядя ему в глаза. Оба поняли тогда, что объединяет их меж собой – неистовая жажда власти. А значит, надобно быть заодно.

3 глава

Более всего боярин Никита Романович Захарьин боялся не успеть завершить то, что начал. Казалось бы, минуло совсем немного времени, как он сумел сосредоточить всю власть в своих руках, так начало подводить здоровье. Бывало, слабость и головокружение такие нахлынут, что на ногах стоять невмоготу, не то что заниматься державными делами. А бывало, и сердце нехорошо зайдет в груди, что от боли темнеет в глазах. И хорошо было бы хоть немного отдохнуть, восстановить здоровье, подорванное невиданным напряжением, кое Никита Романович пережил, защищая свое право на власть. Но некогда! Каждый день приказы, собрания думы, поездки, приемы.

И сделано было немало.

Первым делом, помазав на царство племянника, Никита Романович выдворил английского посла Боуса (угодил, наконец, дьяку Щелкалову, с ним нельзя враждовать, он нужен). Посол прибыл к царю Иоанну Васильевичу еще в минувшем году и требовал небывалых привилегий для английских купцов, и покойный Иоанн, ослепленный жаждой мести за проигранную войну, казалось, был готов ради военного союза с Англией на все, даже нанести небывалый ущерб русской торговле. Но, благо, не успел. И наглеца Боуса еще в день смерти государя посадили под замок. Благоволящий иностранцам Борис Годунов всячески пытался облегчить его участь, и Никита Романович однажды жестко его за это отчитал, сказав, что ныне этого делать не следует, что это внесет распри в думу, что Боус настроил против себя слишком многих бояр. Борис во всем слушался Никиту Романовича, перечить не стал и сейчас.

Наконец, едва прошло венчание на царство, Боус был вызволен из заточения, представлен новому государю (Феодор тогда не понимал, почему несчастного иностранца так мучали, Никите Романовичу еще долго потом пришлось объяснять племяннику, что к чему), после чего ему выдали подарки, грамоты с подтверждением прежних прав английских купцов на Русской земле и с тем отправили в Архангельск, где его ждал корабль. Обиженный и оскорбленный посол оставил все дары в России, вернулся в Англию и рассказал королеве о своих лишениях, многое приукрасив, однако, самое главное, он доложил, что после смерти Иоанна в России царит безвластие, на троне слабый царь, всем правят бояре (об этом тоже вскоре узнают при московском дворе). И во время этого «безвластия» руками Никиты Романовича и остальных бояр, что все же пока были едины в своих решениях, повторимся, содеяно было очень много.

Доставшаяся в наследство от Иоанна Черемисская война заставила думу пойти на решительные шаги по окончательному замирению Приволжья. И единственной возможностью закрепиться там и представлять грозную силу – строительство новых крепостей. На это бояре средств не жалели, со всех концов страны собирали и снабжали мастеров, отправляли стрельцов и служилых дворян к ним с помощью. Так, благодаря топору и великому труду русского мужика в безлюдной степи выросла целая степь острогов, будущих городов – Цивильск, Яранск, Малмыж, Уржум, Санчурск, на марийских землях появились Козьмодемьянск и Царево-Кокшайск[2]. Такая линия обороны показала тщетность борьбы черемисов за независимость. Уже в следующем году восставшие направят в Москву послов и поклянутся в вечной верности государю Феодору Иоанновичу…

Кроме того, держава пыталась закрепиться и на севере – правительство хотело защитить северные границы и ценные торговые пути в случае новой войны со шведами, и в том же году отправлены мастера на укрепление стен Соловецкого монастыря, а также строительство нового острога и пристани на Белом море. Так был основан будущий Архангельск, уже через несколько лет ставший центром внешней торговли и несметно обогативший казну…

А сколько всего еще обсуждалось, сколько предстояло содеять! На помощь казакам Ермака в Сибирь послан стрелецкий отряд под командованием князя Болховского с наказом привезти пленного царевича Маметкула и выплатить казакам и атаманам щедрое жалованье. Одновременно купцам Строгановым была направлена грамота в Сольвычегодск, дабы они дали Болховскому еще людей, снабдили лодками и всевозможными припасами. Стоит там только закрепиться, поставить острог, и тогда в Сибири родятся новые и новые города, и двинется Россия на восток, к новым землям, к несметным богатствам, что помогут возродиться стране и приумножить свои силы… Никита Романович грезил этим, восхищался полководческим талантом и удалью атамана Ермака…

Однако дума не была едина, и первые распри начались едва ли не сразу после венчания на царство Феодора – потомственный казначей Петр Головин затеял тяжбу с Борисом, когда тот ввел в думу своего родича, Ивана Годунова. Головин настаивал на том, что Годуновы по происхождению своему не имеют права находиться в думе и уж тем более даровать своим родичам боярские чины.

Никита Романович понимал, что Головин делает так, как ему велят Шуйские, забравшие в свое распоряжение едва ли не всю казну. Если бы Борис проиграл тяжбу, он бы утянул за собой весь клан, но Никита Романович помог ему устоять – он и верные ему бояре, Сицкие и Голицыны, настаивали на проведении ревизии казны. Головин уже тогда сразу как-то помрачнел, а Шуйские не могли думе отказать в том. Ревизия проходила долго и тщательно, и выявлены были большие хищения, за коими стояли, конечно, и Шуйские, и Мстиславские. Потому им было легче предать верного им казначея и согласиться на его суд, итогов коего боярин Захарьин уже не увидел…

Здоровье Никиты Романовича подорвала окончательно смерть боярина Василия Юрьевича Голицына, близкого товарища, родича, мужа любимой племянницы Варвары. На похороны его прибыл со всеми сыновьями, старшие, Федор и Александр, вели боярина под руки – уже тогда чувствовал слабость. У гроба покойного, кроме самой Варвары, стояли ее сыновья – Петр и Иван, рожденные от брака с опричником Федькой Басмановым, и сыновья от второго мужа, князя Голицына, – Василий, Иван и Андрей. Варвара, увидев Никиту Романовича, крепко обняла его, разрыдавшись на груди любимого дяди. Молвила, что нет мочи пережить сие горе. И ведь Василий Голицын был совсем не стар, внезапно скончался по пути в Смоленск, куда был назначен воеводой. Никита Романович пообещал племяннице, что, покуда жив, будет опекать ее сыновей.