Виктор Иутин – Пепел державы (страница 34)
Глава 12
В мае из Дерпта вновь выступило на Венден русское войско. На этот раз царь поставил во главе рати не Мстиславского, коему еще не простил самовольного зимнего отступления, а его зятя, князя Ивана Голицына. Старика с его сыном тем временем он отправил на юг, держать границы от очередного наступления ногайцев.
Под началом Голицына были Федор Шереметев — первый воевода Большого полка, участник битвы при Молодях Андрей Палецкий — первый воевода полка Левой руки, князь Михаил Татев — воевода Правой руки. Сторожевой полк возглавил Дмитрий Хворостинин, коего государь очень ценил за блестящую ратную службу.
Впервые в жизни худородный Хворостинин был назначен первым воеводой, потому из дома уезжал светящимся от счастья, супруга все обнимала и не могла наглядеться — гордость и честь-то какие!
Но, едва прибыл он в войска, князь Михаил Тюфякин, что был назначен вторым воеводой Сторожевого полка, сразу сказал, вперив в него свои узкие черные очи:
— Чтобы я, родовитый князь, под тобой был? Сором! Полк с места не сдвинется, пока государь тебя подо мной воеводой не назначит!
Хворостинин, уставший от бесконечных местнических тяжб, коими была переполнена вся его ратная служба, чуть насмешливо, с презрением взглянул на седоватого князя и ничего ему не ответил.
Василий Сицкий, постаревший, обрюзгший, давно уже потерявший силу при дворе, назначен был вторым воеводой в Большой полк и затеял местнический спор с Федором Шереметевым, мол, ему, князю, невместно быть под безродным Шереметевым.
Тюфякин, не успев разрешить спор с Хворостининым, начал тяжбу с Сицким, ибо счел его знатность недостойной назначения в Большой полк. Татев, возглавлявший полк Правой руки, тоже начал спор с Сицким. Убеленные сединами матерые бояре, в столь неспокойное время не раз встававшие на защиту родной земли, грызлись, спорили, писали челобитные государю и задерживали ведение боевых действий — войско очень нескоро подошло к Оберпалену, занятому шведами.
Готовились к осаде, осматривали стены, и здесь, на военных советах, не могли прийти к единству. Осада затягивалась. Голицын ничего не мог содеять. Хворостинин множество раз порывался представить воеводам свой план штурма, с коим, как он говорил, Оберпален падет уже на следующий день, но его никто не стал слушать — ибо недостоин.
Ратники роптали, что подолгу стоят без дела. Стремительно таяли припасы. Из Дерпта прибыл гонец с государевым приказом — брать Оберпален немедленно. Послушали, приняли, но снова, не слушая друг друга, не желали уступать, считая последнее уроном для чести, и снова медлили.
Приезд из Москвы Андрея Щелкалова навел шороху в войске. В атласном кафтане, в червленых щегольских сапогах, оттертых от дорожной слякоти до блеска, он резко выделялся среди ратников и воевод, почерневших от солнца и пыли. Он тут же созвал воевод, дабы огласить им государеву волю. Иоанн велел немедленно атаковать Оберпален и идти на Венден, а тяжбы разрешил так: воеводам Передового полка нет дела до Большого, как и воеводам полка Правой руки до Большого. Напоследок, уже спокойно, даже с некоторым сожалением озвучил приказ, касавшийся Хворостинина — воеводе, военными успехами своими нажившего множество врагов и завистников, из-за коих он погряз в бесконечных местнических спорах, велено было возвращаться в Москву.
Хворостинин ожидал этого и сразу после совета, весь помрачневший и разом осунувшийся, он, стараясь не глядеть на ехидные усмешки соперников и завистников, покинул лагерь. Его пожирали досада и тоска, ощущение несправедливости, ибо содеяно им было немало, дабы ему дозволено было командовать одним из полков! И снова, снова бесконечные тяжбы, споры, которые только мешают этой затяжной тяжелой войне. Уезжая, проклиная всех и вся, даже свое недостаточно знатное происхождение, покидал он войско и не знал, что приказ сей, так ранивший его сейчас, возможно, спас ему жизнь для грядущих многочисленных побед…
Воеводы, ободренные государевым посланием, наскоком взяли Оберпален, разбили стены изо всех пушек и разгромили поредевший шведский гарнизон смелым штурмом. После столь легкой победы Иван Голицын, оставив часть войска и пушек в городе, повел рать к Вендену. Снова воеводы медлили и спорили меж собой — после столь легкой победы они верили, что и Венден не составит труда захватить, потому каждый стремился сыграть здесь ключевую роль.
С наступлением осени войско подошло к городу и начало осаду. К концу сентября с моря подули промозглые сырые ветра, потянулись густые туманы.
К этому времени в Польше уже побывали крымские и датские послы, с коими Баторий заключил мирные соглашения, чем обезопасил южные и северные границы Речи Посполитой перед началом большой войны. И вот уже шло к Вендену посланное им на подмогу осажденным шведам войско гетмана Сапеги.
Ратники вновь откапывали рвы, кои еще зимой рыли по приказу Мстиславского. От костров и тумана лагерь утопал в густой белой пелене. От холодных дождей все тонуло в грязи, телеги с провиантом увязали, лошади то и дело ломали ноги. Куда страшнее, ежели увязнет пушка — умри, а достань, иначе воевода Голицын выпорет безжалостно. Это пушкарский голова Василий Федорович Воронцов хорошо знал, потому у него все было ладно. Шутка ли — который год на войне! Чуть ли не каждая пушка была у него на счету, каждую знал и опознавал. Вот и сейчас шел мимо батарей, морщась от хлеставшего в лицо мелкого дождя. В тумане стоял Венден, походивший скорее на каменные руины, чем на одну из важнейших в Ливонии крепостей. Воронцов видел вдалеке залитые водой брошенные рвы, куда с холма, на вершине которого стоял лагерь, стекала вся дождевая вода. С низин ратники лезли наверх и сидели у костров, тихо переговаривались, ели, кашляли, сушили над огнем промокшую одежду.
— Здравствуй, Василий Федорович! — услышал он за спиной и остановился. Из-под дождевого укрытия выполз старый пушкарь Гаврило в промокшем насквозь длинном вотоле.
— И ты здравствуй…
— С этим как раз беда, — прокряхтел Гаврило и с хрустом, морщась, выгнул спину. — Все уже второй день кровью гадим!
Сказал и закашлял. Воронцов отметил его зеленое осунувшееся рябоватое лицо и не нашел что сказать. Сплюнув в грязь мокроту, Гаврило вновь молвил:
— Там робяты знать хотят, долго ли мы еще будем грязь месить, иль уже войдем в этот треклятый город? Я его уже видеть не могу, зимой тут едва "хозяйство" себе не отморозил!
— Молчат пока. Неясно. Ребятам передай, что стоять тут будем сколь надо. Ваше дело — из пушек стрелять. Мое — вами командовать. А без нас там, видать, лучше знают.
— Ага, как же, лучше, — пробурчал с обидой в голосе Гаврило. — То ли дело под Казанью было… Каждый день бои, наступления… Тогда государь войско вел, может, в этом дело? Горе-воеводы наши уж и несчастную Кесь[33] взять не могут…
Воронцов промолчал, повел плечом, вновь поглядел в сторону неприступного города.
— Может, воины не те? — продолжал размышлять Гаврило, приправляя сказанное добрым крепким матом. — Был у меня друг, под Казанью пал. Добрыней звали… Тот был воин! Нет таких ныне! Все полегли в татарских степях иль здесь… Новое колено воинов вырастили, а воевать не научили!
— Из Москвы от государя еще один посланник прибыл, Данила Салтыков. Молвят, торопит воевод, мол, ежели в ближайшие дни Кесь не возьмем, воевод государь велит выпороть в Москве…
— Я б поглядел на такое! — крикнул с восторгом Гаврило и разразился своим скрипучим смехом.
"Вот оно, величие", — подумал с горечью Воронцов и двинулся дальше. С тоской подумал он и о своем отце, Федоре Воронцове, близком когда-то советнике молодого государя. Он его плохо помнил, был мальчишкой, когда того казнили по какому-то неясному делу. Но матушка всегда говорила, что отец был деятельный и мудрый. Вроде как помогал митрополиту Макарию и государю державу просвещать да преумножать[34]. Уж неизвестно, насколько то правда, но одно Василий Федорович знал точно — то, что ныне происходит в стране и в войсках, было явно не тем, что пытались создать отец и великий Макарий, сейчас кажущиеся такими далекими, едва не сказочными.
Куда мы идем? Заплутали, заплутали…
Объединенная польско-шведская рать подошла к Вендену двадцать первого октября. Воеводы едва успели выстроить и развернуть войско. Гудели сигнальные рожки, вестовые носились из одного фланга в другой, порой терялись из-за непроглядного тумана.
— Не видно ни зги. Где полк Правой руки? — вглядываясь в белую пелену, поглотившую и войско, и город, говорил Иван Голицын.
— Отправил вестовых, — отвечал стоявший рядом седобородый Василий Сицкий. — Татарскую конницу выставили в перелеске за левым флангом…
Голицын нахмурился, осмысливая услышанное, затем заревел в гневе:
— Куда? Я не велел!
Конь его затанцевал, захрапел, почуяв гнев хозяина.
— Это все Салтыков велел! Обещал доложить государю о нашем бездействии, ежели не исполним, — молвил Сицкий упавшим голосом.
— Щенок! — удерживая коня, кричал Голицын. —
— Здесь уже черт разберет! — проворчал Сицкий.
В тумане перестраивался конный отряд детей боярских и едва не столкнулся со строем стрельцов. С матом и руганью разъехались, уставшие и замерзшие люди были озлоблены и вспыльчивы. В том конном отряде был и Михайло. Один стрелец, самый задиристый, схватил его коня под уздцы, оттолкнул в сторону. Хотел Михайло его достать плетью, и уже едва не замахнулся, но ударить не посмел, увидев, как тяжело на него глядят эти бородатые воины, испытанные в десятках боев и походов, и от одного их взгляда противный холодок начинал бежать по спине. Бросил им в ответ пару колких слов и, послав к черту, поспешил за остальными.