Виктор Иутин – Пепел державы (страница 19)
— Снизить? Вот те! Видал? — выкрикнул Михайло, выставив перед носом старосты кулак. — Вернусь из Смоленска — собери мужиков ко мне на погляд. Все будет, как при батюшке. О том сам им скажу. А теперь ступай!
Анна, глядя на чужие хоромы (пусть и просторные, но чужие), на злого, как пес, мужа, который стал теперь суровым землевладельцем, на неприветливую Дарью, что косится недобро на Анну, на Дарьину стряпню, что и рядом не стоит с яствами матушки, Анна ощутила тяжелую, неизгладимую тоску.
Ночью, уложив сына, Анна легла рядом с Михайлой, прижалась к нему плотнее, оглаживала его вихрастую голову и шептала:
— Бедный мой, ладушко. Спишь?
Михайло, повернувшись к ней спиной, не спал. Он думал об отце, с коим никогда не был близок. Меж ними не было любви и понимания, которые он увидел в семье Анны. Но теперь, когда отца не стало и перед смертью он содеял многое, дабы и этот терем, и эта деревня достались сыну, душу Михайлы разрывало от горечи утраты. Перед глазами — детство, и отец, всегда суровый, строгий, молчаливый. Вспомнилось, как тот ездил по Бугровому, чуть отваляясь в седле, и крестьяне робели, едва завидев его. И как теперь? Сумеет ли Михайло занять его место?
Он чувствовал прикосновения Анны, которая, видимо, хотела утешить его, но Михайло не мог показать ей свою слабость. Он дождался, пока Анна отвернется от него и уснет, и когда это произошло, Михайло вцепился всей пятерней в свое лицо и затрясся в беззвучном рыдании.
Глава 7
К концу мая к Оке подошли русские рати, кои привели князь Трубецкой и Иван Мстиславский. Реяли над уставленным шатрами берегом стяги и хоругви. Среди ратников одни разговоры — скоро Крыму конец. Тем более что сам царь стоял во главе войска. Другие жаловались, что хозяйство вконец оскудело, холопы от голода мрут, что с трудом сумели и в этот поход собраться.
— Государю виднее как быть! — отвечали молодым старики. — Глядишь, скоро на Крым пойдем.
Но войско не двигалось с места. Иоанн ждал избрания Максимилиана на польский престол. Он не любил ждать. Каждый день с ближними боярами объезжал он широко раскинувшийся русский лагерь. Молвят, Баторий, этот безродный ставленник османов, сумел прорваться в Польшу, сторонники же его с оружием заняли Краков и похитили королевские регалии. Иные молвят, что он уже даже коронован, но Иоанн не верил этому, ведь несколько месяцев назад польские купцы оповестили московских бояр, что Максимилиан избран королем всей знатью. Царь видел в Стефане слабого противника, коему не удержаться на престоле. Пущай, пока жив, возвращается в свой Семиград, под крыло султана!
Войска стояли на Оке, готовые выступить в Крым, едва Максимилиан войдет в Краков и станет полноправным королем Речи Посполитой. Каждый день приходили странные вести. Молвят, Стефан все больше укрепляет власть, осаждает не покорившиеся ему города.
Время шло, провиант нещадно расходовался большим войском. И уже тогда Иоанн понял, что все идет прахом. Война с Крымом откладывалась, ибо назревала война с Польшей. Раз шляхта не согласилась с условиями Иоанна и его союзников, клялась в верности ставленнику османов, быть войне! Нельзя воевать с Крымом, пока за спиной сильный враг.
Собирали лагерь, возвращались домой ни с чем. Андрею Щелкалову и Афанасию Нагому царь поручил ехать впереди войска, дабы отпустить заточенных в Угличе крымских послов, снабдить дарами да узнать у них, что надобно для заключения союза с ханом.
Другие гонцы отправились к думе с наказом собирать посольство к Максимилиану. Везли они грамоту, скрепленную царской печатью, в коей Иоанн призывал властителя Священной Римской империи поскорее вмешаться в борьбу за власть в Польше и силой оружия отнять ее у Батория.
Иоанну нездоровилось. Его везли в крытом возке, куда он слег, когда понял, что не осталось сил ехать в седле. Возок покачивало на ухабах, пахло целебными травами, курившимися в чашах. Снаружи слышались конское ржание и стук копыт — неотступно следовали свита и стража. Стояла нестерпимая жара, но Иоанна трясло от озноба под меховыми покрывалами и овчиной. Сквозь небольшое оконце возка пробивался луч солнечного света, в коем, кружась, летали едва различимые для глаз частички пыли. Иоанн, истощенный переживаниями, мыслями о войне, изменах и интригах, опустошенный, молча следил за их танцем и вспоминал, как, будучи еще совсем ребенком, он так же наблюдал за ними, когда ездил с матерью на богомолье. И казалось, что он снова невинный отрок, любивший сказки няньки и сладкую тыковку на обед, и что мать рядом, и он чувствует себя защищенным в ее руках. А за окном, как тогда, деревни многолюдные, храмы беленые, тихие зеленые леса и сверкающие на солнце речушки.
— Вот, Ванюша, земля твоя. Ты великий князь, тебе оберегать ее и заботиться о ней. И о люде, что живет на этой земле. Погляди, Ванечка, сколько их, все тебе кланяются! — слышится ему голос матери. И он приподнимается на руках, заглядывает в оконце, ожидая, как тогда, увидеть разодетых в нарядные сарафаны и цветастые платки баб, и мужиков, что, крестясь, кланяются при виде государева возка, да резвых златоглавых ребятишек, что пытаются подобраться ближе, дабы увидеть великого князя Московского, такого же, как они, маленького мальчика…
И вот перед глазами появилась мать, облаченная в саван, холодная, невозмутимая, торжественная — такая, какой он запомнил ее в гробу… Иконка в ее мертвых белых руках…
Следом возникли в памяти хищные, безжалостные глаза бояр, убийц матери, устремленные на него, мальчишку… Едва не вскрикнув, Иоанн вскочил со своего ложа, весь мокрый от пота. Отдышавшись и утерев взмокшее чело, государь взглянул в окно возка.
Деревня, кою увидел Иоанн, была мертва. Чернотой зияли окна полусгнивших согнувшихся изб, у иных домов провалилась крыша. Где раньше была пашня, растет высокая, с человеческий рост, густая трава. Без сил Иоанн снова рухнул в ложе…
Надлежит скорее закончить эту затянувшуюся войну. Но поступиться Ливонией, тем, из-за чего столько лет льется кровь, Иоанн не собирался. На императора он уже почти не надеялся, хотя понимал, что, вероятно, Стефан теперь будет бороться за свою власть крепко. Иоанн с презрением думал о союзнике, все чаще в мыслях своих сравнивал первого государя Европы с трусливым зайцем. Но он не ведал и не мог ведать, что власть монарха в Священной Римской империи слаба и держится на знати, которая отнюдь не собирались разоряться и проливать кровь в далеких османских землях и, уж тем более, в дикой для них Польше. Максимилиана просто не поддержали те, от решения которых зависело очень и очень многое в политике империи.
Еще Иоанн понял, что "царь" Симеон ему больше не нужен. Назревает война с Польшей, надобно было брать власть в свои руки. Об этом надлежало объявить тут же, как только прибудет он в столицу. Молвят, среди знати все больше растет недовольство им, откладывать сие опасно.
Превозмогая слабость и недуг, Иоанн верхом въезжал в Москву. Бояре, духовенство и ликующий люд встречали государя. В народе молвили, что татар побили, другие, что крымский хан испугался государевых ратей и убег в дикие степи свои — слухи ручейками текли по городу, возвеличивая этот пустой, ни к чему не приведший поход.
Встречал царя и Симеон Бекбулатович. Он, как и придворные, испытующе глядел в бледный лик Иоанна, в его провалившиеся в черные круги глаза, замечал, как на осунувшемся лице государя сильно проступили скулы. Иоанн мужественно отстоял долгую службу, кою провел сам митрополит Антоний, но под конец Богдан Вельский и Дмитрий Годунов поддерживали его под руки. Затем устроен был пир для воевод и бояр. Симеон, все еще называясь царем, сидел во главе застолья и по наказу Иоанна жаловал участников похода и благодарил за службу. В это время сам Иоанн в беспамятстве лежал в темных покоях, смежив очи. Лекари суетились над ним, решили пустить кровь. Вельский, ни на шаг не отходивший от государя, наблюдал, как в серебряное блюдо из разреза на руке Иоанна медленно стекала черная и густая, как смола, кровь.
— Никого к нему не пускать! — приказал Вельский стражникам и велел выставить усиленный караул у покоев государя.
Иоанн не дал придворным и подумать о том, что он тяжело болен — уже на следующий день созвана была дума, куда прибыло и высшее духовенство. Симеона здесь не было. Сам государь, разодетый в золотые одежды, возвышался на троне. Бояре, взирая на него, понимающе кивали друг другу — вот и окончилось "царствие" Симеоново.
— В сие тяжелое для державы время вынужден я вновь принять власть в руки свои! — молвил Иоанн твердо, а сам видел, как плывет и качается перед глазами ярко освещенная палата. Пот градом тек из-под шапки, пальцы, дрожа от бессилия, все крепче сжимали резные подлокотники трона.
И дальше кланялись бояре. Славя государя, звонили колокола по всей Москве, была проведена служба, где присутствовали все придворные и семья Иоанна.