Виктор Иутин – Пепел державы (страница 11)

— Что слышно? — спросил сурово Никита Романович, хмуро глядя сыновьям в глаза.

— В Москве казни, — не сразу от легкой растерянности отвечал Федор, оглядывая осунувшийся лик отца с черными тенями под воспаленными от бессонницы глазами — давно он не видел отца таким суровым и смертельно уставшим. Помолчав, добавил: — Отец, приходил слуга от Протасия.

Замолк, ожидая ответа Никиты Романовича, но и тот молчал, слушал.

— Просил заступиться за него пред государем, — продолжил Федор и кратко рассказал отцу о том, как Протасий оказался в числе заговорщиков.

Боярин опустил глаза. Стало быть, вот, кто царевича Ивана подначивал к измене! Замарался Протасий! А теперь Иван под стражей, и одному Богу известно, чем все закончится для него! Лишь бы не плахой! За царевича и собирался заступиться боярин, за своего родного племянника, который когда-нибудь должен занять русский престол. А теперь еще и Протасий, коего он тоже бросить не мог!

Никита Романович ехал молча, думал о Протасии, вспоминал день, когда Василий Михайлович, покойный сродный брат боярина, прибыл к нему и с радостью сообщил о рождении сына. Гуляли тогда до утра. Жив был еще и старший брат, Данила Романович…

Вспоминал, как позже приезжал в гости к брату и видел этого черноволосого и темноглазого мальчика, любопытного и доброго. Куда ушло это, когда мальчик вырос и, подобно отцу, стал опричником? Во время зверств в Новгороде и Пскове был рядом с царевичем Иваном, принимал вместе с ним участие во всех непотребствах, а позже и сам на то подначивал царевича! Начал и в придворной борьбе участвовать, сблизился с Бориской Тулуповым, а родного по крови дядю своего, Никиту Романовича, сторонился все эти годы. Видать, как и отец, презирал его за близость к знати, против которой боролись покойные Данила Романович и Василий Михайлович Захарьины. А ныне просит о помощи. Как быть?

— Прибывает, говорят, завтра Симеон Бекбулатович, — добавил вдруг Федор. — Отец, верно ли, что государь сделает его царем? Как же нам величать этого Симеона? — спрашивал Александр, с недоумением глядя на отца.

Никита Романович скользнул взглядом по лицу сына и с презрением уставился в окошко возка. Он еще сам не ведал, чем это все обернется, но боярин хорошо знал государя — этот не позволит татарскому хану полноценно владеть державой! Понять бы только, для чего он нужен…

А пока боярину предстояло пережить радость встречи со своей семьей и родным домом. Лезли наперебой дочери и младшие сыновья, всплакнула на груди от счастья дорогая супруга Евдокия. С заливистым лаем несся навстречу хозяину кобель Буян, едва с ног не сбил, закидывал лапы на плечи, вылизывал лицо шершавым языком. Смеясь, Никита Романович потрепал его за ушами.

Да, он прикипел всей душой к этому псу. Четыре года назад, когда Захарьины отстраивали погоревший после татарского разорения дом, кто-то подбросил к ним на подворье щенка дворняги, похожего тогда на маленького медвежонка. И Никита Романович сам взялся растить животину, ставшую для него еще одним ребенком. Теперь Буян вырос и походил на излишне мохнатого волка, коему не уступал и в размерах.

— Заматерел Буян! Хорош! — приговаривал Никита Романович, хватая его за мохнатый загривок.

— Главный заступник наш! — говорила Евдокия. — Ты уехал, а он места себе не находил, все сидел подле ворот, ждал тебя месяцами!

И уже вечером, после бани, семейного застолья и общей молитвы у киота, Никита Романович уединился в своей горнице, где, по обыкновению, занимался хозяйственными делами. От изразцовой печи струилось приятное тепло, тускло горела одинокая свеча на столе. Тут же лежали раскрытые ларцы с припрятанным серебром, которое боярин тщательно пересчитывал. Буян дремал подле печи и он первым заметил чье-то приближение к дверям, навострив уши, поднял морду, глухо тявкнул. Когда в горницу вступил Федор, пес вновь улегся на пол и прикрыл глаза. Домашние уже привыкли, что Буян живет не на псарне, а в тереме, подобно члену семьи.

— Это для Протасия серебро? — вопросил Федор, разглядывая раскрытые ларцы и кошели. Вдруг он задержал взор на лице своего родителя — окруженное тьмой, при свете одной лишь свечи, оно казалось неимоверно старым, с печатью вечной усталости.

— Припрятанное добро, — пояснил Никита Романович и, откинувшись в высоком резном креслице своем, потер очи. — Ты прав, это для спасения Протасия. Может, удастся его вызволить.

— К кому пойдешь?

— Афанасий Нагой ведь теперь Сыскным приказом ведает? Придется, видать, к нему, — отвечал тихо Никита Романович. Что-то недоброе почуял Федор на душе, хотел было сказать о том отцу, но осекся, сдержал себя.

— На все воля Божья! — заключил Никита Романович, перетягивая набитый серебром кошель. — Ступай отдыхать. И я пойду. Припозднился.

Спрятав все добро в сундук, Никита Романович взял свечу и, тяжело ступая, направился к дверям горницы. Буян, лениво потянувшись, зевнул и засеменил за ним вслед. Федор с непонятным ему чувством тревоги и болью глядел в спину отцу и думал — как же ему помочь? Отец уже не молод. Выдюжит ли?

— И ты спать ступай! — приказал Никита Романович, обернувшись к сыну. — День тяжкий предстоит!

И то было верно. Завтра предстояло встречать прибывающего со своим двором в Москву касимовского хана, а ныне нового государя Московского, Симеона Бекбулатовича.

Глава 4

Небывалой пышностью, обилием драгоценных камней, дорогих тканей, мехами блистал двор нового русского "царя". Казалось, Москву со своим двором занял могущественный правитель Золотой Орды — настолько все пестрило и блистало вокруг! Симеон Бекбулатович, бывший касимовский хан, носивший до крещения имя Саин-Булат, по приказу Иоанна въезжал в государев дворец и по его же указанию занимал русский престол.

Симеон, задрав бритый подбородок, гордым взором черных степных глаз оглядывал встречавших его бояр и духовенство. Митрополит Антоний, полный и невысокий, шел впереди процессии, опираясь на посох. Его дряблые щеки, поросшие седой бородой, были красны от холодного промозглого ветра.

Спешившись, Симеон, облаченный в богатую песцовую шубу, под которой виднелся шитый золотом узорный кафтан, чинно подошел к митрополиту и склонился в ожидании благословения. Антоний дал ему поцеловать свою пухлую руку, прочитал над ним короткую молитву и перекрестил.

К самой службе, что проходила в Успенском соборе, прибыл государь, незаметно и скромно. Иоанн шел, постукивая резным посохом, в распахнутом бархатном опашне, прямой, твердо чеканя каждый шаг в остроносых высоких сапогах на высоких каблуках. Подле него, едва поспевая, семенила его придворная свита, среди коих многие узнали и робкого Богдашку Вельского, племянника Малюты и ныне ближнего слугу государева, и тучного Афанасия Нагого.

Иван Шереметев и Андрей Щелкалов, склонив головы наравне с другими боярами, переглянувшись украдкой, усмехнулись, мол, гляди, как голодные псы, новые приближенные государя обступили его со всех сторон, вцепившись в него мертвой хваткой. Заметили также и царевича Федора, идущую подле него жену, красавицу Ирину Федоровну, и движущийся следом за ней клан Годуновых. Все они шли на поклон новому "царю Московскому", но тоже, видимо, не осознавая до конца того, что происходит на самом деле.

— Здравствуй, государь наш и великий князь! Иванец, раб твой, приполз возрадоваться вместе с тобой твоему приезду! — громогласно выкрикнул царь еще на подходе к Симеону, и тот замер, еще не ведая, как себя вести. Разом смолкли все на Соборной площади, затаив дыхание, ждали, что будет дальше. Не выдержал Симеон, тоже поклонился Иоанну, но государь опередил его, поклонился еще ниже, едва ли не в самую землю, вместе с ним на колени, прямо в грязь, повалилась его многочисленная свита. Симеон стоял, обозревая склонившуюся пред ним всю московскую знать, и что-то перехватило внутри, сперло дыхание, и он едва не закашлялся от волнения, но сдержал себя.

Далее была служба, кою проводил сам митрополит Антоний, Симеон с супругой стояли на государевом месте, в то время как Иоанн был в толпе придворных, весь поглощенный службой. Никита Романович, стоя неподалеку от него, глядел на государя, замечая и его набрякшие веки, и рано седеющую бороду, и появляющуюся нездоровую полноту. Никита Романович думал о том, как будет вымаливать у него прощение для царевича Ивана, а сам пристально глядел, как рука Иоанна, крепкая и сильная, цепкой хваткой властно сжимает украшенный резьбой посох из рыбьего зуба…

В просторной палате, где начался богатый пир для многочисленной знати, Симеон восседал на государевом месте, уже как властелин, со снисходительной улыбкой общаясь с придворными. И пусть его величали уже государем, и падали в ноги, и кланялись с благодарностью, когда жаловал он кого-то вином со своего стола, все же Симеон был здесь чужим — это чувствовал и он сам, и его гости. Зато Иоанн был весел и улыбчив, словно радовался сброшенной с плеч великой ноше.

Бояре косо поглядывали на двух государей, находившихся за одним столом, и тихо переговаривались меж собой:

— Ведал ли Иван Великий, когда на Угре против хана Ахмата стоял, что правнук этого басурманина на престоле великих князей московских сидеть будет?