Виктор Иутин – Опричное царство (страница 84)
Марья, младшая дочь Малюты, дура, каких во всем свете нет. Не мил ей был Бориска, кричала, мол, сестрам – князей родовитых, Глинского и Шуйского, а ей кого – холопа? Капризная девка, маленькая еще, глаза звериные так и сверкали от обиды и гнева, когда сватать ее пришли. Уж больно хотел Малюта ее за Бориску отдать. Любимую дочь – близкому человеку, в коем уверен и коего тоже полюбил, как сына.
– Ты с ней построже, спуску не давай! – советовал Григорий Лукьянович зятю, и тот улыбался, опускал глаза. Нынче все у них наладилось. Борис счастлив, что заполучил наконец ту, о коей так долго мечтал. И она рядом с ним тоже ныне счастлива.
Малюта и Годунов ехали друг подле друга, в шубах, чуть откинувшись в седлах. Борис с удивлением замечал, как Малюта, проезжая мимо монастырей, что стояли по пути, всегда останавливал коня, оборачивался в седле и крестился.
– Знаешь, зачем я иду в сей поход? – спросил Малюта, остановившись подле еще одного монастыря. – Когда государь опричнину отменил, казни прекратил, вижу, не надобен я ему больше стал. Ему сейчас мудрые советники нужны. А я не мудрый. Я палач.
Насупившись, Малюта тронул коня. Борис, обернувшись к нему, двинулся следом.
– Государь любит тебя, – возразил он.
– Любит, – усмехнулся Малюта. – Знаешь, сколько людей, коих любил он, взошли на плаху? И Басмановых тех же он любил, хоть и знал, что они лихоимцы! И где они теперь? Я ни копейки не украл, все сам, своими руками… Только это меня не спасет. И сейчас мне надобно только подле него быть. Иначе враги мои наушничать против меня начнут. И тогда…
Замолчав, Малюта искоса взглянул на Бориса и выставил в лицо Годунову крепко сжатый кулак.
– Вот она, власть! Взял – держи! Держи крепко! Чуть ослабишь хватку – погубят тебя. Не пожалеют – погубят. Поэтому ты сам должен…
Снова замолчал, шмыгнул красным от мороза носом. Обернувшись к ратным, он убедился, что те не слышат, и сказал Борису шепотом, чуть подавшись в его сторону:
– Бориска Тулупов – наш первый враг! Он меня и погубит. Ничего! Поглядим еще, кто кого!
Годунов, нахмурившись, слушал эти несвязные речи, вызванные сильным волнением (и усталостью неимоверной, она уже видна в осунувшемся и похудевшем лице Малюты), а Григорий Лукьянович, ухмыляясь, продолжал говорить:
– Ведаю, это он Марфу Собакину отравил!
Борис понимал, к чему клонит Малюта. Дочь свою любимую выдал за него, стало быть, Борис ему и вправду теперь как сын. И ему бороться с их общими врагами, ежели что.
– Государь уже заметил тебя. Будь подле него и там, где он укажет. Не вздумай никогда идти против него. Он не простит, – наставлял Малюта. – Ты умнее меня. И пойдешь дальше, ведаю это. Не твой дядька, Дмитрий Иванович, который пытается всю вашу семью держать. Он такой же недалекий, как я. Не позволяй ему без твоего ведома дела вершить. Пусть за тобой будет вся сила.
Борис задумался. Слова Малюты произвели на него тяжелое впечатление. Как обрести эту силу, как выстоять? Всего этого он, еще юноша, не знал пока. Малюта, увидев его насупленное лицо, улыбнулся:
– Чего ты кручинишься? Слушай да мотай на ус! Я уж пока сгожусь на что-то! Все они еще вспомнят, кто такой Малюта!
Шведское командование, собиравшееся тем временем осадить Оберпален, просчиталось. Комендант Вейсенштейна Ханс Бой проявил неимоверную глупость, которая вскоре будет стоить жизни и ему, и всем, кто остался с ним в гарнизоне. Пушки, которые везли для осады Оберпалена, застряли в пути, и Бой отправил большую часть своих воинов навстречу этим пушкам, дабы обезопасить их дальнейшее передвижение. Таким образом, в его гарнизоне осталось около пятидесяти человек.
Вейсенштейн был важным объектом, установленным на пересечении сухопутных дорог и контролирующим исток реки Пярну, и оставлять его без защиты было по меньшей мере глупо. Бой никак не ожидал появления московитов и даже поначалу не поверил, когда перепуганные разведчики-кнехты доложили ему о прибытии русского войска.
Восседая на коне, морда, шея и грудь коего были защищены пластинчатыми доспехами, Иоанн наблюдал, как рассредоточивается его войско вокруг крепости. Подле царя были оба его сына, Малюта Скуратов, Василий Грязной, астраханский царевич Михаил Кайбулович. Бороды и усы их были покрыты инеем, холодное декабрьское солнце мутно отражалось в их панцирях и шишаках.
В походе том участвовало много доблестных воевод: Иван Федорович Мстиславский, Дмитрий Иванович Хворостинин, Никита Романович Захарьин, Иван Петрович Шуйский, Иван Андреевич Шуйский, Михаил Яковлевич Морозов и многие другие. Все они командовали полками Левой и Правой руки, Передовым и Сторожевым. Самым почетным, Большим полком командовал касимовский хан Саин-Булат, молодой, жестокий и глупый. Безмолвно взирали воеводы на его кичливость и надменность. Очень скоро он станет родственником государя – Иоанн задумал женить его на старшей дочери Ивана Мстиславского, оттого тоже так много было в нем спеси. С важным видом он разъезжал вдоль рассредоточивающегося полка, кричал на несчастных пушкарей, устанавливающих орудия.
Иоанн взмахом руки дал сигнал к началу обстрела города. Первые громоподобные выстрелы разнеслись по округе, за ними другие. Дым от них рассеивался по заснеженному полю, смешиваясь с паром от раскаленных орудий.
Осада и обстрел Вейсенштейна продолжались шесть дней. Наконец в крепостной стене появилась пробоина.
– Государь, дозволь, я своим клинком добуду тебе победу! – просил Малюта, с собачьей преданностью глядя в глаза Иоанну. Не раздумывая, царь позволил, и вскоре Малюта в сверкающем пластинчатом доспехе выехал к построившемуся войску, вынул резким рывком примерзшую к ножнам саблю и ринулся в бой одним из первых. Едва лавина пеших и конных ратников приблизилась к крепостным стенам, по ним открылся шквальный огонь из пушек и мушкетов, и вскоре в проеме рухнувшей стены завязался недолгий, но упорный бой. Помимо гарнизона Вейсенштейна крепость защищали и сбежавшиеся из округи в замок мирные жители. Очень скоро Саин-Булат с гордостью, словно это была его победа, словно дрался он не с крестьянами, а прогнал татарскую орду, доложил, что шведский наместник Бой и оставшиеся в живых защитники крепости пленены.
– Где Малюта? – с безразличием выслушав весть о победе, произнес Иоанн. Василий Грязной, ни слова не говоря, бросился с несколькими конными ратниками в сторону крепости.
Вскоре тело Малюты в окровавленных доспехах принесли на попоне и положили на снег перед государем. На бледное, безжизненное лицо его и рыжую бороду, не тая, опадал мелкий снег. Иоанн безмолвно и пристально глядел на его сомкнутые веки, на безвольно покоящиеся вдоль тела руки.
– Унесите, – велел царь, отворотив лицо. Никто не распознал чувства скорби государя от потери главного и любимого советника, пока не заглянули в его загоревшиеся от гнева глаза, пока не заметили стиснутую до скрипа челюсть и яростное шевеление ноздрей тяжелого, хищного носа. Тело подняли с вымазанного кровью снега и унесли.
Государь был раздосадован гибелью Малюты, но будто и не обратил внимание на потери своего войска – под стенами замка от шквального огня погибло не менее тысячи человек. Он подозвал бледного, едва справляющегося с собой Бориса Годунова и велел отвезти тело Малюты в Иосифо-Волоцкий монастырь, где покоились его родичи. Это был первый приказ царя Годунову, и Борис поспешил его исполнить. Еще недавно Малюта ехал с ним на войну и говорил о предстоящей придворной борьбе, а теперь он лежит покрытый с головой в санях, и Борис едет погребать его…
Разозленный Иоанн сполна отыгрался на пленных шведах – их, привязанных, сжигали на глазах всего русского войска. Морозный ветер только сильнее раздувал пламя, разнося смрадный дым по полю. Тем, кто наблюдал за этой казнью и слышал леденящие душу крики жертв, казалось, будто они узрели саму преисподнюю…
Когда с Бойем и пленниками было покончено, русская рать начала грабить окрестные деревни, вырезая оставшееся население. Трупы не хоронили, оставляли на съедение птицам и зверям. Очень скоро небо на версты заволок черный дым от сгоревших деревень, над коими летали тучи голодных гомонящих птиц…
После шести дней грабежа, убийств и насилия Иоанн начал писать шведскому королю Юхану полное яда письмо, начав его так:
Не мог Иоанн не оскорбить своего врага, коснувшись его происхождения: