Виктор Иутин – Опричное царство (страница 58)
Наконец в темнице появляется государь. Он с ухмылкой смотрит на своих советников, ждет, когда Малюта поднесет ему низкий столец, садится и, упершись руками о колени, внимательно смотрит на узников. Их специально к его приходу привели в чувство – облили холодной водой.
– Ну что, братцы, признали-таки вину свою? – спросил Иоанн с явной иронией.
– Признали, государь! – молвил верный Малюта. – Как есть – хотели Новгород предупредить, дабы изменники многие избежали гнева твоего! Жигимонт им деньги за то платил. Продали они Псков и Новгород польскому королю!
Иоанн слушал, стиснув зубы. Понимал, что с Сигизмундом главы опричнины не знались и не могли знаться, лишь с жалким Пименом Новгородским плели свои заговоры, жаждали церковь под себя подмять! Власть всех развращает, и они, вкусившие ее сполна, должны были ее лишиться.
Иоанн покосился на Малюту, затем пристально взглянул на Федора Басманова, с какой-то надеждой устремившего свой взор на государя. Вот он, его порок! Его искуситель, его бес, из-за него Иоанн впервые совершил страшный содомский грех!
Помолчав с минуту, царь велел развязать Федора, что Малюта поспешил исполнить. Младший Басманов был слаб, тут же рухнул на каменный пол, где всюду чернели пятна засохшей крови. Его подняли, и он стоял, шатаясь, потирая стертые веревками запястья.
– Помнишь, Федя, сказал ты, что ради государя своего готов на многое? – спросил царь, ухмыляясь. Алексей Басманов безучастно глядел на сына. Федор кивнул, не в силах ничего ответить.
– Коли приказ мой исполнишь, оставлю жить, – проговорил Иоанн и дал знак Малюте. Тот протянул Федору нож с коротким, широким лезвием.
– Убей! – велел Иоанн. Федор, держа в дрожащей руке нож, обернулся к отцу.
– Нет! – пробулькал окровавленным ртом Алексей Федорович и задергался. – Нет! Федя! Федя!
Все находящиеся здесь застыли, люди Малюты были готовы защитить царя от нападения вооруженного узника. Царь ждал, пристально глядя на Федора. Старший Басманов, связанный, извивался, кричал, а Федор смотрел то на него, то на государя, затем, издав безумный вопль, вонзил нож отцу под рёбра и тут же выдернул его, темная кровь хлынула из раны. Алексей Федорович затих, перестал извиваться, с укором и болью глядя на сына. Федор обезумел, снова закричав истошно, принялся бить отца ножом в живот, бока, в грудь, пока наконец старший Басманов, черный от крови, не повис безжизненно, опустив голову. Кровь с громким плеском лилась из него на пол. Мощный удар Малюты в лицо свалил Федора с ног, нож со звоном отлетел в темноту. Федора подняли и снова начали связывать руки.
– Нет! Государь! – чужим, провалившимся голосом заговорил Федор. – Прощение! Государь, прощение! Я… Я…
Иоанн молча покинул застенок, слышал за спиной мольбы о пощаде и истошные крики. Царь оставил его жить – сослал в Белоозеро, куда бывший царский любимец приехал уже с помутневшим рассудком, не признававшим окружающих. Он то смеялся, то кричал, то бормотал что-то несвязное себе под нос. В ссылке прожил он недолго, вскоре умер от лишений, а возможно, был убит по приказу Иоанна…
В конце жаркого июля на Поганой луже, что напротив Кремля, свезли на телегах бревна и доски. Площадь в скором порядке оградили частоколом, и вот уже за перегородкой застучали топорами плотники, а горожане дивились – чего тут выстраивать государь решил. Может, часовню? А может, городок потешный с качелями? Пока лишь в землю вбили колья. Затем к вечеру привезли огромный котел и установили его там же.
«Государь для нас, видать, угощение готовит», – гадали люди. Другие предположили, что в этот котел свалят объедки с царского стола для нищих. Другие все еще надеялись на праздное веселье. Лишь к двадцать четвертому июля все ожидания горожан рассыпались в прах, и вместо праздного ожидания они подверглись всеобщему страху – к кольям привязывали поперечно брёвна, соорудив тем самым кресты. Тут же улицы опустели, и вскоре над окутанным вечерней тьмою «страшным городком» царила мертвая тишина.
А утром на площади в сопровождении вооруженной свиты и царевича Ивана появился царь. Все они были верхом, в сверкающих на солнце парадных панцирях. Полторы тысячи конных опричников окружили площадь. Ограждение было снесено, и, наконец, все хорошо увидели кресты, виселицы, эшафоты, котел с кипящей водой. Даже некоторые опричники из государевой свиты содрогнулись невольно.
К царскому коню, косолапя, с услужливой улыбкой подбежал Малюта. Иоанн, оглядывая площадь, спросил сурово:
– Где люди? Кто будет зреть на казнь изменников?
Лицо Малюты вытянулось, он начал удивленно озираться, затем подозвал Грязного и что-то прошептал тому на ухо. Кивнув, Василий подозвал нескольких стрельцов и с ними начал объезжать город, вызывая людей на площадь. Постепенно она наполнилась робеющим народом.
Тем временем на месте казни уже стояли триста осужденных, разбитые на две группы. Вид их был жалким – искалеченные, окровавленные, ждущие казни как избавления. Многих узнавали в этой толпе изменников – тут были и дьяки, и бояре из Новгорода и Пскова, и жены осужденных, их дети. Гордо подняв голову, стоял и бывший глава Посольского приказа Иван Висковатый.
– Каждый из вас заслужил те муки, которые вы пережили, и еще придется пережить! – над площадью разнесся громкий голос царя. – Но не все окончат свою жизнь на плахе! Милую вас, дабы по Божьему соизволению смогли вы достойно жить далее, быть праведными и верными! Молитесь друг за друга, молитесь за меня!
Одну группу осужденных стража вывела за пределы площади, народ зашевелился – государь милосердный! Крузе и Таубе переглянулись, ухмыльнувшись. На площади остались стоять около сотни человек, и в их числе были дьяки, бояре, дети боярские, служившие Пимену. Малюта бегал между крестами и кольями, что-то спрашивал у своих подельников, затем подбежал к царю – на тихой площади были даже слышны его шаги.
– Государь, все готово! Кому начинать казнь?
– Пусть один предатель другого предателя губит, – не взглянув на него, бросил Иоанн. Под сверкающим островерхим шишаком грозно блестели его глаза.
Вскоре на площади появился высокий худощавый мужчина с черной острой бородкой. Бояре изумились – это же дьяк Андрюшка Щелкалов! Помнили они, как еще юнцом Висковатый взял его на службу и многому обучил, прочил его себе в замену, когда уйдет на покой. Ему поднесли бумаги и плеть, и он стоял посреди площади, широко расставив ноги. Из толпы осужденных вывели Висковатого, подвели его к дьяку. Молча глядел он на Щелкалова, широко раздувая ноздри, руки его были закованы в тяжелые цепи, которые тянули к земле – ноги пожилого человека не выносили сего испытания.
– Ивашка Висковатый, бывший тайный советник государя, хранитель печати и глава Посольского приказа! – начал зачитывать из свитка дьяк. – Служа царскому величеству, смел писать Сигизмунду, желая предать ему Новгород и Псков! Сие твоя первая вина!
Размахнувшись, со свистом опустил плеть на голову Висковатого, тот зашипел от боли, стиснув зубы, но не отступил.
– Ты, изменник, многие лета служивший царю, писал турецкому султану, дабы взял он Казань и Астрахань! Сие есть вторая вина!
Свист плети – и по взмокшему лбу старика стекла струйка крови. Бояре в ужасе наблюдали за Щелкаловым, пытаясь разглядеть в его лице хоть каплю сострадания. Тщетно, он походил на бездушное изваяние.
– И ты, Иван Висковатый, писал и хану крымскому, звал его разорять южные земли наши – вот и третья твоя вина!
Третьего удара Висковатый не почувствовал, лишь вздрогнул. В смятении молчал народ на площади, начиная верить во все приписанные злодеяния. Тогда старик повернулся туда, где на коне восседал царь, и хрипло крикнул:
– Великий государь! Бог свидетель моей невиновности! Всегда верно служил тебе, как подобает верноподданному! А дело мое поручаю не тебе, а Богу, на том свете он нас рассудит!
– Признай вину свою, сучий сын! – крикнул Грязной. – Очистись от грехов, легче будет!
Царь махнул рукой, и подоспевшие опричники схватили Висковатого, сняли с него тяжелые цепи, звонко грохнувшиеся на землю, сорвали одежды и привязали к кресту. Так и стоял он с разведенными руками, голый по пояс, с большим свисающим вниз животом и густыми седыми волосами на жирной груди.
– В последний раз тебе говорят – покайся, – призвал Щелкалов. Тут Висковатый не выдержал, крикнул, кривя перекошенный рот:
– Да будьте вы все прокляты с вашим царем, кровопийцы!
Малюта неожиданно оказался рядом. Равнодушно глядя в лицо прикованного осужденного, вынул кинжал и, взяв одной рукой за пухлый и мясистый нос Висковатого, другой принялся отрезать его. Висковатый по-звериному закричал, срывая голос, а из раны, что была на месте отрезанного носа, хлестала кровь. Пряча «трофей» куда-то за пазуху, Малюта, раскачиваясь из стороны в сторону, отошел. Подходили другие земские дьяки, когда-то служившие осужденному. Кто-то из них был совершенно спокоен, кто-то бледен, кого-то трясло, некоторые резали неумело, причиняя страшные страдания. Каждый из них подходил, отрезая у Висковатого какую-либо часть тела. Вот уже нет пальцев на руках, на одной ноге, нет уха и губ. Он уже не кричал, повис на кресте, утеряв человеческий облик, стоял в луже мочи и крови. Тогда по знаку царя его сняли с креста и поднесли к срубу, на котором ему отрубили голову. Народ в ужасе и молчании наблюдал за этой казнью.