Виктор Иутин – Опричное царство (страница 55)
Глава 9
После ухода опричных войск на Новгород обрушилась новая беда, разразилась чума – уцелевшие от расправы нынче погибали от страшной заразы. Многие, опасаясь болезней и нищеты в опустошенном городе, покидали его. Лежавшие на улицах трупы стали пищей для бесчисленных птиц и бродячих собак. Последние обнаглели настолько, что, переев мертвечины, захотели свежего мяса и стали нападать на живых.
Помимо прочего начался голод – все запасы либо были вывезены, либо уничтожены. Тогда уже и люди, одичавшие и изможденные, стали охотиться на бродячих собак. Были и случаи людоедства…
Лед начал с оглушительным треском сходить, и Волхов понес по течению замерзшие изуродованные трупы, коими был переполнен. Купола Софии и городские стены были черными от облепивших их бесчисленных вороньих стай…
Таким Новгород узрел вернувшийся за сыном Архип. Он въезжал верхом в город, ведя коня шагом и, озираясь по сторонам, глядел вокруг и не верил в то, что видел. Узрел ограбленные дома, церкви, ужаснулся трупам, коих увидел на улицах (до Волхова он еще не доехал). Старик низко склонился над трупом мальчика – это был первый встреченный им живой человек. Поначалу была мысль выяснить у старика о том, что здесь произошло, но затем заметил, что возле мертвого отрока кровь на снегу еще свежая. Конь тревожно мотнул головой, всхрапнул. Старик обернулся, и Архип увидел, что всклоченная седая борода и рот его измазаны кровью, а в руке он сжимал окровавленный нож. Столь диких глаз Архип никогда не видел – это был уже не человек. Старик что-то пережевывал беззубым ртом и кряхтел. Издав нечеловеческий вопль, старик вскочил и бросился наутек. Мальчик был раздет и изрезан вдоль и поперек, рядом лежали вываленные внутренности.
Стиснув зубы, Архип пустил коня вслед за стариком, в долю секунды нагнал его и, выхватив свою старую татарскую саблю, рубанул. Старик ничком рухнул в снег с разрубленной головой. Архип же не останавливал коня – скорее к сыну!
Архип не увидел своего посада – его дом, равно как и соседские, выгорел дотла, превратившись в груды угля. Возле места, где стоял дом старухи Алёны, лежали два изъеденных собаками обледенелых трупа. Архип стоял на пепелище не в силах шелохнуться. Конь, чуя мертвечину, силился отступить назад. Из широко раскрытых глаз Архипа медленно потекли крупные слезы, и он, взявшись всей пятерней за свое лицо, хрипло и громко зарыдал…
Жители Новгорода ждали отступления морозов, дабы предать бесчисленных мертвых земле, точнее, то, что еще не успели объесть собаки, птицы и рыбы. Трупы, обмороженные, изъеденные, клали в возы, одного на другого, и везли к огромной яме, вырытой за чертогом города.
Архип не уехал, поселился в древнем Юрьевом монастыре, помогал очищать город от трупов. Он все еще надеялся найти сына, потому медлил с отъездом. Да и как можно было ни с чем вернуться к Белянке, с замиранием сердца ждавшей мужа и любимого Алексашку?
– Взяли! Клади! Следующего давай! Взяли! – кряхтели мужики, и Архип, хватая руками в перчатках тяжелый закоченевший труп, клал его в воз. Следующего уложил рядом, стараясь не глядеть в страшное, словно высушенное лицо мертвеца…
Под вечер, уставший и разбитый, приходил на службу, разделял с братией пресную и скудную пищу, а после ходил по ночному городу, уже, кажется, не надеясь найти сына. Хотел на всякий случай носить с собой саблю, но ему посоветовали этого не делать – стражники, посланные государем, могли повязать за это.
Поздно ночью возвращался в келью и засыпал на устеленной рогожей соломе. Засыпая, уже в который раз видел во сне одно и то же – прошлогоднее переселение из Новгорода…
…Шел пятый день пути. Мело так, что было ничего не видать далее вытянутой руки. Лишь изредка можно было различить вблизи мутные очертания притихших деревень и зимних лесов.
– Пошел! Вперед! – слышались сквозь завывания и рев ветра крики ратников, сопровождавших переселенцев. Архип уже ничего не видел, просто погонял коня вперед. Снега все больше, сани глубоко ныряли, и конь, тяжело дыша и напруживая ноги, с невероятным усилием тянул их. Впереди какие-то фигуры. Подъехав ближе, Архип увидел, что у мужика пала лошадь, сани встали, и в них застыли пять детей и жена, не в силах понять, что делать дальше. Мужик и сам не знал, хватался за голову и с потерянным видом бродил вокруг лошадиного трупа, все еще впряженного в сани. Обернувшись, Архип едва различал притихших жену и дочерей, облепленных снегом.
– Пошел! Пошел! – погоняя коня, с хрипом выкрикивал Архип и отирал заиндевевшую бороду. Из-за снежного вихря вмиг стало темно, как ночью. Нужно было идти дальше, лишь бы не останавливаться, словно можно было убежать от этой беспощадной метели.
Вдруг из этой тьмы появились чьи-то цепкие руки и ухватились за сани. Архип, оглянувшись, увидел лицо мужика с седой бородкой с выпученными от ужаса глазами. Не разбирая, что тот пытается вымолвить, шевеля обмороженными черными губами, Архип стеганул его по голове, и тот, сорвавшись, исчез…
– Забко, тата! – слышался за спиной жалобный окрик дочерей. И чем чаще жаловались они, тем сильнее Архип погонял идущего тяжелой рысью коня…
Несмотря на то, что переселенцам запрещено было где-либо останавливаться, в одном из монастырей, находившихся у них на пути, им дали приют. Облепленные снегом обмороженные ратники, едва держась в седлах, следили за тем, дабы переселенцы скорее въезжали во двор монастыря, раздраженно подгоняли – хотели и сами поскорее отогреться.
Братия кинулась помогать людям – помогали пройти в трапезную, где их отогревали, кормили, вливали в раскрытые рты горячее, растирали гусиным жиром. Порою слышались мучительные крики – кому-то до черноты обморозило пальцы, и их теперь надлежало отрезать.
Семью Архипа устроили в одной небольшой келье. Белянка с испуганным лицом хлопотала над старшей дочерью, тут же слегшей. Людмила пила горячее, захлебываясь, разражалась каким-то страшным глубоким кашлем.
– Отогреться не могу, мамо! – жаловалась она, не открывая глаз, хотя лоб весь ее был в обильном поту.
– Еще воды горячей неси! – крикнула Белянка в сердцах на младшую, Аннушку, и та тут же ринулась выполнять приказ матери. Архип растерянно глядел на дочь и не знал, чем помочь ей.
Тихо скрипнула дверь – едва слышно ступая, вошел монах, низкорослый, чернобородый. Он принес горшок теплого молока.
– Вот. Пусть выпьет и спит.
– Спасибо, – дрогнувшим голосом тихо поблагодарила Белянка и, приняв горшок из его рук, начала поить дочь. Та после второго глотка вновь начала кашлять, выплевывая молоко. Монах, сурово сведя брови, дотронулся до ее потного лба.
– Жар сильный…
Затем покосился на онемевшего и остолбеневшего Архипа.
– А ты ляг и спи! Я пригляжу. Не спал, видать, который день! Силы тебе надобны! Спи!
Мало что соображая, Архип послушно упал на лежанку и тут же провалился в глубокий сон. Внезапно проснулся посреди ночи, прислушался. Монах шепотом читал молитву над Людмилой, Белянка на коленях сидела перед ее ложем, держала за руку. Аннушка спала рядом с Архипом, прижавшись к нему. Он прислушался – дыхание Людмилы было тяжелым и хриплым, воздух выходил с тихим, едва различимым свистом.
И на следующий день метель не стихала, но надобно было двигаться. Ратники готовились выступить в любую минуту, но медлили. А Людмила умирала. Дальше все было словно в тумане. Рука чернобородого монаха закрывала ей глаза. Стенания и дикий плач Белянки над телом дочери. Молитва монаха. Положение в гроб. Похороны на монастырском кладбище в непроглядную метель. Архип не помнил, как пережил это, он выдернул те воспоминания с корнем из своей головы и думал лишь об одном – как уберечь жену и оставшуюся дочь…
Проснувшись в холодном поту, Архип не сразу понял, что находится в Новгороде и что пора собираться на заутреню. После завтрака, столь же скудного и пресного, как ужин, Архип с мужиками отправился к реке – надлежало на лодках выловить из Волхова трупы. Их цепляли крюками и затаскивали в лодку. Взяв трех-четырех, отвозили к берегу, на котором ждали мужики с возами.
– Скоро уж трупы некуда складывать будет, яму надобно закопать, – молвили мужики. Архип был из тех, кто засыпал огромную могилу, переполненную трупами, твердой, влажной землей. И, заглянув в нее, неволей вспомнил похороны погибших под Казанью и содрогнулся. Там была война, людей хоронили, павших от вражеского меча, а здесь… своих, но от руки царя. Как же уложить сие в своей голове и не сойти с ума?
С медленным приходом весны оживал и город – беглецы возвращались в свои дома, начинали новую жизнь. Были переселенцы и из других мест. На молебнах, проходивших в Софийском соборе, с каждым днем было все больше людей, и все искали защиты и утешения – древний храм питал людей жизненными силами и помогал укрепиться духом.
Архип потерял всякую надежду и уже понимал, что более не мог здесь оставаться – пора было возвращаться к семье, в свой новый дом. За трапезой обмолвился этим с купцом Ефимом, тот молвил, вытаращив глаза:
– Разве не слыхал ты про заразу, от коей люди мрут по всей Руси? Чай, чума не утихла! Приказ государя: кто едет без письменного разрешения неуказною дорогой – сжигать на месте! Везде заставы! Есть ли у тебя сие письмо?