Виктор Иутин – Опричное царство (страница 51)
– Еще одна измена, братия, происходит прямо под нашим боком! Новгород и Псков не сегодня, так завтра отойдут Литве!
Марья, перестав плакать, принялась оттирать запотевшее окошко, дабы рассмотреть, расслышать, о чем говорит государь, ибо дальнейших слов не различила, и вдруг мощный рев тысяч глоток заставил ее отпрыгнуть от окна. Перекрестилась перепуганная девочка, даже не зная, что умышляется государем и опричниками. И над этой толпой звучит громогласно государев призыв: «Идем на Новгород и Псков!»
Глава 8
Уже год Филипп жил в маленькой, сырой и холодной келье Отроч-Успенского монастыря в Твери, куда он был отправлен по приказу государя. Было велено содержать его как узника, ущемлять в еде и одежде. Смиренно Филипп терпел все лишения. Монахи монастыря никак не могли помочь ему, ибо стерегли бывшего митрополита люди самого Малюты – целыми днями сидели на бочках у дверей его кельи, переговаривались, гоготали, дрыхли по очереди.
«Когда же он уже сдохнет, надоело тут сидеть», – часто слышал Филипп за дверью и тихо молился. Дух его был не сломлен, взор по-прежнему источал неведомую силу. Хотя, собственно, он хотел того же, что и стерегущие его опричники, ибо устал неимоверно, но не мог руки на себя наложить – грех.
– Господи, долго ли ты еще будешь испытывать меня? – вопрошал он, глядя в маленькое окошко кельи. С этой же фразой на устах он проснулся в тот день. Снаружи мело крупными хлопьями, ветер завывал в щелях стен, от мороза что-то трещало.
Когда дверь его кельи отворилась и сзади послышались тяжелые шаги и хриплое дыхание с одышкой, Филипп не обернулся – так и сидел на покрытых мозолями коленях и молился, прикрыв веки.
– Владыка святой! – раздался голос. Филипп раскрыл глаза, узнав голос – это был Малюта. Он стоял в заснеженной шубе, держа шапку в руках.
Закрыв дверь за собою, Малюта сказал, подойдя к Филиппу:
– Государем я послан. – А Филипп чувствовал от него холод с дороги и острый запах конского и человеческого пота. – Крамола… Новгород и Псков хотят Литве отойти, государь наш в поход на них собрался… Благослови его, владыка!
И сам склонил голову. Филипп устало покачал головой, опустив глаза. Он лишен сана и потому не вправе кого-либо благословлять, Филипп хорошо это понимал.
– Не за тем тебя сюда государь прислал! Не за тем…
Малюта поднял свои черные глаза-бусины и уставился на узника. Закончить! Сейчас! И сам не понял Малюта, как, наконец, решился на это, как бросился на старика, повалив его на пол, уперся коленом ему в грудь, навалившись всем весом. В лицо старался не глядеть – чувствовался дурной запах из отверстого рта Филиппа – и Малюта, отвернувшись, на ощупь нашел его шею. Он все сильнее душил узника, чувствуя, как под сильными пальцами что-то противно хрустит. Филипп еще извивался, сучил ногами, крепко держал Малюту за шубу. Но вот хватка ослабла, и рука безжизненно сползла вниз.
Уже год церковь возмущенно ропщет после суда над Филиппом и его свержения. Государь терял власть над духовенством, недовольным избранием безвольного Кирилла – все они любили Филиппа. Теперь смерть его должна была положить конец разладу между царем и церковью, Иоанн верил в это. Нельзя было им оставлять живого знамени борьбы, пусть знают, какой исход ждет всех врагов государя, а значит, и Бога!
Выйдя из кельи, Малюта принялся кричать на оторопевших стражников:
– Недоглядели! Псы!
Те знали, что Филипп был жив, когда к нему приехал Малюта, но, охваченные неимоверным ужасом, молчали, трясясь перед этим низкорослым рыжебородым мужиком со страшными, словно звериными глазами.
– Братии объявите, что умер узник. Пущай тут хоронят, да тайно…
И ушел стремительно, даже не взглянув на стоявших на пути его молчаливых монахов. Во дворе монастыря под метущим снегом ждала его ватага верхоконных опричников. Подойдя к коню, Малюта зачем-то остановился, постояв, зачерпнул руками снег, отер им руки, лицо и лишь затем тяжело поднялся в седло. Со свистом опричники разворачивали коней и покидали монастырский двор.
Здесь Малюта начал свой кровавый путь на Новгород. С убийства Филиппа началась одна из самых страшных и противоречивых страниц в русской истории.
Купца Путяту с некоторыми горожанами, попавшими в «черный список» дьяков, выселили из Новгорода поздней весной. Уже подсчитывал убытки и сокрушенно качал головой. Как все, что нажито, бросить, не получив за это ни единой копейки!
Поэтому решил он по-своему. Узнал, что многие выселенцы не стали уходить на выделенные им в заоблачной дали пустые земли и втайне от сопроводителей (а кто и заплатил) остались в деревне Медня, что под Тверью, и в Торжке. Так же решил Путята – стрельцам заплатил, много заплатил, аж пропотел весь. А после с женой, тремя сыновьями и двумя дочерьми стал жить в Медне у одних добрых людей в тесноте, да не обиде – каждый месяц Путята им выплачивал из своих сбережений.
Думал Путята спустя время вернуться обратно, дом все-таки бросили, но мужики поговаривали, мол, там недоброе затевается, со всего населения дерут последнее, будто корм государю и его опричникам. Путята понял, что лучше отсидеться, и сразу рассчитал, что денег ему хватит еще до весны, тем более много чего взял из дому и начал распродавать среди жителей деревни.
Дом стоял на окраине деревни. Вышел – и сразу поле, а за ним недалеко лесок. По утренней нужде Путята вышел за дома, сладко позевывая. Ох, и подморозило, скорее в дом, да на перину к жене, теплой ото сна. Стоял он, с трудом разлепляя глаза, и не сразу заметил чернеющих вдали всадников…
Не ведал он, что опричники и Малюта, который вел их, уже знали, что в Медне и Торжке засели новгородцы и псковичи, ослушавшиеся приказа о переселении. И тут они крамолу совершили, слово государя для них ничто!
Малюта стоял, глядя с пригорка на мирно спящую деревню: где-то уже задымились печи, где-то в окне виднелся свет лучин, кто-то уже высунулся из окон и дверей, увидев опричников. Конь Малюты, храпя, бил копытом снег, а сам он сидел в седле, одетый в шубу, с палашом у пояса и отдавал первые приказы. Хищно сверкали его глаза из-под собольей шапки.
Уже вкусили крови палачи в Клине, где прятались «сообщники» князя Владимира – пожгли леса, в которых скрывалось население; в Твери после убийства Филиппа побили в темницах пленных полочан, пограбили дома и ушли дальше, к Медне и Торжку.
– Новгородцев и псковичей ищите! Требуйте у дьяков, дабы всех сдали, кто к местным подселялся в этом году! Никого не щадить! Дома жителей, укрывших их, сжигайте вместе с ними! – указав на деревню нагайкой, прокричал хрипло Малюта. С криками «гойда» и свистом опричники погнали коней вперед.
Малюта зашел в избу местного подьячего, который, перепуганный, велел жене ставить на стол все, что есть в доме. Малюта приказал сначала откушать опричникам, сопровождавшим его, и, увидев, что ничего с ними не произошло, начал есть сам. Подьячий с женой и детьми сидели в сенях, не решаясь выйти. Опричники тем временем перерывали бумаги и грамоты, кои хранились у хозяина. Малюта жевал, чавкая, засоленные грибы, хватая их из общей мисы руками, и безучастно глядел на то, как пол устилается бумагами и обломками утвари.
К вечеру выяснилось, что в Медне много осело псковичей, есть новгородцы. Несчастного подьячего велел повесить на воротах, а молящую о пощаде жену его отдал на поругание толпе голодных и осатаневших кромешников…
Где-то уже горели дома, трупы убитых попадались все чаще, стариков, женщин и детей рубили беспощадно, и никто не посмел обороняться, поднять руку на ближних людей государевых.
Путяте хозяева, приютившие его, сказали:
– Ты как хочешь, а мы в леса. И сам уходи, вишь, они избы сжигают! Не дай Бог, из-за тебя сожгут всё нам!
И устремились по глубокому снегу к лесу. На полпути Путята остановился и увидел, как вдали показался приближающийся опричный отряд. Поглядел на укутанных детей и жену, плачущих от страха, понял, что не уйти им.
– В дом! Скорее! – велел он им. Ворвались в дом, где все осталось на своих местах, так же как и утром, только теперь эта безмятежность, шорох мышей в стене, тускло догорающая лампадка у образа в углу казались невероятными, когда за окном слышались крики и ржание лошадей, а все вокруг освещалось огнем пожарищ.
Заперли двери, сидели тихо в темном доме, надеялись, не заметят их. В окно увидели они, как к лесу, вероятно за хозяевами дома, неслись пять опричников. Перепуганный Путята бегло перекрестился и бросился к своим сундукам, искать то, чем сможет откупиться.
У дома остановилась группа всадников, кружились-вертелись, потом откуда-то появился у них огонь, и Путята с ужасом подумал: сейчас подожгут! Тогда-то и выбежал из дому, неся в руках серебряные посуды, украшения, дорогие одежды – сейчас все это не имело никакой ценности – бросился перед конем одного из всадников.
– Пощадите! Вот! Возьмите! У меня много добра! – стал совать всаднику почти в самое лицо дары. – Возьмите всё! Только не губите, детки у меня!
– Это те, Григорий Лукьяныч, кто подселился у здешних! Из Новгорода они! А это купец тамошний! – сказал один из опричников. Тут-то Путята понял, кто перед ним – сам Малюта, в народе уже слывший кровавым и беспощадным. Не успел Путята подумать о том, пощадит ли его легендарный мучитель, как поднял Малюта окровавленную саблю и со свистом опустил ее на голову купца, расколовшуюся после удара, словно глиняный горшок. Из дома послышались вопли детей и жены, увидевших, как к ногам коня Малюты упал их кормилец и быстро засучил ногами. Мощный конь топтал выпавшие в снег из рук убитого одежды и прочую дорогую утварь.