Виктор Иутин – Опричное царство (страница 23)
– Тогда ждать тебя не стану, сегодня сам поеду. Тебе надобно бы в дорогу собраться, а голова нынче другим занята, какая уж тут служба…
Василий обернулся к брату, поглядел на него с минуту, дотянулся до бочки с холодной водой, зачерпнул ковшом оттуда воды и плеснул ею в лицо Ивана.
– Ты что! – Иван вскочил со скамьи, утирая лицо. Так и глядели они друг на друга, сведя брови, затем оба разразились хохотом.
– Ну держи тогда, жених! – сквозь смех Иван черпнул из бочки воды и также окатил брата. Затем оба уселись на скамью, смех начал утихать. Переглянулись уже без улыбок, поняли, что вспомнили одно – как мальчишками мылись в бане, также плескаясь водой, и получали от отца нагоняй. Ныне взрослые, куча забот – служба, хозяйство обширное, и отца уж нет…
Со двора Василий Голицын выехал один и тут же рысью пустил коня по заснеженным московским улочкам. По дорогой сбруе и попоне на жеребце, по собольей шубе на всаднике, из-под которой виднелась атласная узорчатая ферязь, прохожие понимали, что едет знатный господин, и почтительно расступались.
Варька! Варенька! Голицын знал ее еще маленькой девочкой, когда Сицкие всей семьей приходили гостить у покойного Юрия Михайловича Голицына. Василий Андреевич Сицкий, ставший тогда видным боярином из-за родства с царицей Анастасией, будучи женатым на ее сестре, был тогда частым и желанным гостем в доме старого князя. Тогда-то Вася, будучи еще совсем юношей, увидел эту светловолосую скромную девочку с глубокими голубыми глазами. Ее многочисленные братья никогда не любили с ней играть, и Вася первым тогда подошел и заговорил с ней, пытаясь развлечь заскучавшую девочку. Их детская дружба запомнилась им и переросла в нечто большее. После смерти отца братья Голицыны хоть и редко, но приходили в гости к Сицким, и там Василий увидел свою подругу детства повзрослевшей и похорошевшей девушкой. За столом ни дочери, ни жена князя Сицкого не сидели, но Варя выходила к ним, и Василий видел, как покрывались жарким румянцем ее щеки, как сверкали глаза, кои она тут же с улыбкой прятала под ресницами. Любит! Тоже любит! Не смея заговорить с ней, не смея прикоснуться, Василий страдал, желая ее, и мучился от истомы, сковывавшей его тело. И уезжая на воеводство по разным городам, денно и нощно думал и мечтал лишь о ней.
Ныне решил, что нужное мгновение настало. Без сватов, без прочих традиций придется обойтись, нет времени! Князь Голицын был слишком уверен в себе, да и как иначе? Благородных кровей, родич государя, да еще и сын покойного друга князя Сицкого…
Заветный терем и двор, при приближении к которым сердце билось все чаще и чаще, были переполнены людом. Поначалу Василий не придал этому значения, лишь привстал в стременах, дабы разглядеть получше, но, приближаясь, понял, что Сицкие готовятся к отъезду – холопы выносили из дома сундуки с рухлядью, ковры, сгрудили все это на расстеленные ковры. Суматоха царила страшная. Князь Голицын приостановил коня и пустил его шагом, все еще в недоумении наблюдая за всем этим.
Два старших сына князя Юрий и Конон руководили сборами, раздавали приказы. Юрий заметил подъехавшего Голицына и кивнул ему с отрешенной и натянутой улыбкой.
– Те сундуки сразу в сани, да сверху накройте! – крикнул он в сторону и, сплюнув, направился к гостю.
– Здравствуй, Василий Юрьевич, – произнес он без особой радости. Не слезая с коня, Голицын поздоровался в ответ.
– Вот вишь, уезжаем. Куда, чего – одному Богу известно. Батя за государем едет куда-то. Сказано было – со всем двором, – с недовольством протянул Юрий Сицкий, оглядывая суматоху на дворе.
– Надолго, видать? – задал растерявшийся Голицын свой глупый вопрос, уже понимая, что сейчас им не до сватовства. Юрий пожал плечами и обернулся к гостю:
– Ежели ты к отцу, так нет его.
– Нет. Не к отцу, – не глядя на него, отвечал Голицын, держа поводья одной рукой – другой нервно утер красные от мороза щеки. Он знал, что старшие братья догадывались о привязанности молодого князя к их сестре Варе, потому не боялся говорить напрямую с ними.
– К Варе, – с какой-то грустью протянул Юрий и опустил глаза. Голицын почуял неладное и глядел на Юрия, едва сохраняя спокойствие.
– Что? Что с ней?
Помолчав, Юрий похлопал коня Голицына по крепкой груди и нехотя ответил:
– Сосватали Варю. За Федьку Басманова… Так что ты к Варе… не ходи более…
Еще не веря, Голицын усмехнулся нервно, затем в груди его что-то сжалось, перехватило дыхание. Этого не может быть! Он молчал, не в силах выдавить из себя ни единого слова.
Варя, опухшая от слез и мрачная, помогала матери со сборами, и в окне случайно завидела стоявшего у двора Василия. Застыв на мгновение, хотела было броситься во двор к нему, но услышала строгий голос матери:
– Дел мало? Куды собралась?
Анна Романовна, постаревшая и полнотой своей похожая на купчиху, исподлобья глядела на дочь. Из-под черного плата на голове выбилась прядь седых волос.
– Матунька, пусти к нему… Попрощаться, – шепотом попросила Варя, и глаза ее тут же наполнились слезами. Анна Романовна опустила глаза, затем, видимо собравшись с духом, ответила:
– Не ходи, дочка. Не терзай сердце свое… Поздно уж… Решено все.
Слезы катились по щекам Вари, она поглядела в окно и не увидела там князя Голицына. Уехал! Догнать! Хоть в последний раз поглядеть на него. Без слов Варя бросилась в сени, услышав лишь невнятный материнский окрик. Без шубы и с непокрытой головой выскочила на двор, и тут же была поймана братом Юрием.
– Пусти! Пусти! – кричала она и била его в грудь, а он сжимал ее все крепче и приговаривал:
– Ну все… ну все… Варенька…
Обессилев, она уткнулась ему в плечо и зарыдала в голос. Юрий, обнимая ее, оглянулся на застывших вокруг слуг и крикнул:
– Чего глазеете? Работать!
– В дом веди ее, холодно, – услышал он голос матери, стоявшей в дверях на крыльце.
Но князь Голицын не видел этого. Он гнал коня, нещадно стегая плетью. Пронесся по улицам, едва не наезжая на прохожих, миновал одну улицу, другую, ворота, посад и вскоре выехал из Москвы. Все дальше и дальше уходил он по снежной дороге. Досада и злоба душили его, слезы застилали и жгли очи. Вовремя опомнился, остановил взмыленного коня, когда уже ни Кремля, ни посада было не видать, упал на шею своего жеребца, обнял ее и захохотал безудержно, не в силах остановиться. Когда выплеснул из себя эту великую обиду, стало немного легче. Медленно слез с коня, едва не упав – ноги подкосились, – схватился за седло. Зачерпнув снег, умылся им и выдохнул, закрыв глаза.
«Сегодня же уеду. Сегодня», – пронеслось в его голове. Постояв немного, князь Голицын вновь зачерпнул снега, запихал его себе в рот и, жуя, взмыл в седло.
В начале декабря в великолукские земли вторглись литовские ратники под командованием самого Андрея Курбского. Ему надлежало ратной службой доказать верность королю и право на дарованные ему земли. На собственные средства собрав вооруженный отряд, князь совершил набег.
Курбского переполнял гнев. Он, конечно, осознавал, какая судьба будет ждать его семью, ежели Ваське Шибанову не удастся спасти их. Ему не удалось, он умер под пытками в застенках Кремля, и теперь беременная супруга Курбского и их маленький сын страдают из-за его поступка.
С тем числом воинов, коим командовал Курбский, он не взял бы ни один город, и это князь тоже осознавал. Он не собирался идти на Москву и спасать свою семью – понимал, что невозможно – ему просто хотелось хоть как-то отомстить Иоанну.
Потому, войдя в земли своей родины, князь велел грабить деревни и монастыри, попадавшиеся по дороге.
Курбский дал разгуляться ратникам вволю. Стенания и плач, крики воинов, блеяние уводимого скота, едкий запах дыма от горящих домов. Зарубленные мужики лежат в окровавленном снегу. Полураздетую молодую девку, едва живую, смеясь, тащат три ратника. Жалобно мычащую корову тянут на веревке, а за ней с плачем бежит, спотыкаясь в снегу, простоволосая баба. Из церквушки литовцы тащат иконы и различные сосуды, скидывают в общую кучу награбленного. Вскоре и над деревянной церковью появился дым и языки пламени.
Стоявший поодаль Курбский бесстрастно глядел на это, восседая на боевом коне. Ни удовлетворения, ни сожаления он не чувствовал и потому сам удивлялся пустоте, что заполнила его душу.
Долго и много грабить Курбскому не дали – вскоре навстречу ему выступил сам Иван Бельский с большим полком, и Курбский, с трудом увозя награбленное, уходил назад, оставляя за собой выжженные дотла деревни, церкви и монастыри. Приходя на пепелище, видя обугленные остатки домов и трупы, Бельский до скрипа сжимал зубы.
– Далеко ушел, не догоним. Далее леса лишь, грабить ему более нечего, – сказал престарелый князь Оболенский, подъехав к коню Бельского.
– Да, надобно вернуться в Великие Луки, – согласно кивнул воевода и поправил на голове свой великолепный сверкающий шлем, – но прежде вели похоронить убитых…
Страшные вести ждали князя, когда вернулся он в Великие Луки. Из Москвы доложили, что царь оставил столицу, взяв весь двор, казну и уехав в Александровскую слободу. Князь подумал поначалу (как, впрочем, и многие), что государь отправился на богомолье в какой-либо дальний монастырь, но смутило одно – Иоанн взял с собой все свои сокровища и казну. Еще ничего не понимая, князь Бельский, полный тревоги, тут же отправился в Москву.