Виктор Харебов – Свет луны в пустой чаше. Из цикла «Хроники стародавних царств» (страница 2)

– Именно поэтому я должна быть там, – твердо сказала Эвелин. – Потому что я не боюсь непонимания. Я жила в этих текстах. Я видела эти горы в снах. Если шанс есть – даже один – я буду настаивать на своей просьбе.

Он долго молчал тогда. А потом кивнул.

– Вы умеете слушать и настаивать на своем. Этого достаточно.

…Теперь, стоя рядом с ним у Зеркала времени, Эвелин улыбнулась и, повернувшись к Вейру, тихо произнесла, словно вспоминая не строки, а дыхание старого свитка:

На углу дома несколько веток сливовых, Озябшие, одиноко цветут. Издалека узнаешь – это не снег, Оттого, что доносится тонкий аромат.

– Превосходно! – отозвался профессор. – Кому принадлежат эти строки?

– Ван Вэю2, – мягко ответила Эвелин. – Это его стихи… «Зимняя слива». Только он мог бы так точно выразить поэзию этого праздника.

Вейр кивнул, и на его лице мелькнула почти незаметная улыбка. Он чувствовал: они действительно идут не только сквозь время, но и навстречу тому, что когда-то называлось вдохновением.

– Итак, уходим в Тан? – уточнила Эвелин.

– В Чанъань. Весна. Праздник цветущих слив. 742 год нашей эры.

Он прикоснулся к поверхности устройства. В ней отразился его силуэт – но будто на долю секунды сдвинутый, как в другом свете.

Свет в лаборатории начал дрожать. Не мерцать – а именно дрожать, словно волны пространства начали расходиться от центра, как рябь по воде. Воздух сгустился. Пространство потянулось – и свернулось.

Глава 2.

Шум сосен над тишиной

Шум ветра. Дальний запах сандала, смешанный с горьковатой свежестью сосновой хвои и дыма. Воздух стал влажным и мягким, как ткань, покрытая росой. Легкая дрожь прошла по коже. Эвелин открыла глаза первой. Она лежала в высокой траве, среди ветвей и тишины. Сквозь игольчатые кроны сосен пробивалась луна – круглая, неестественно ясная, будто вырезанная из серебра..

– Мы… здесь?

Вейр сел, медленно оглядываясь вокруг. Их окружал сосновый лес. Стволы деревьев уходили ввысь, словно колонны храма, и казались почти одинаковыми. Над ними шумел ветер – ровно и протяжно, как музыка флейты, звучащая в пустом зале.

– Ну да, это не лаборатория, – проворчал он. – И не XXI век.

Они поднялись. Трава под ногами была свежа и прохладна от росы. Между деревьями проходила тропа, выложенная камнями, покрытыми мягким мхом. Вдали слышался еле уловимый звук текущей воды.

– Похоже на сад, – прошептала Эвелин. – Или храмовый склон…

– Что-то говорит мне, – отозвался Вейр, – что мы не одни.

Они пошли по тропе, и вскоре впереди показалась беседка из темного дерева, почти сливающаяся с деревьями. Внутри беседки, на низкой деревянной скамье, укрытой плетеной циновкой и уставленной мягкими шелковыми подушками, сидел человек в просторных одеждах. Его лицо было спокойно, глаза закрыты. Он не спал – он слушал едва слышный шепот ветра в сосновых ветвях.

Профессор Вейр застыл, не решаясь заговорить первым. Незнакомец открыл глаза – медленно, будто пробуждаясь от долгого сна – и повернул голову в их сторону. Затем поднялся со скамьи с непринужденной грацией человека, привыкшего к созерцанию. Его голос прозвучал тихо, но со странной уверенностью:

– Вас сюда не вела тропа. Ни одна из тех, что я знаю. Вы пришли издалека, но не из гор. Не с побережья. Не из других провинций. Ваши глаза – как зеркало, в котором отражается что-то, что еще не случилось.

Вейр перевел взгляд на Эвелин. Та ответила едва уловимым кивком, в котором профессор прочел одобрение и обещание поддержки. Он сделал шаг вперед и проговорил с легким волнением:

– Мы пришли не по дороге. Мы пришли – из времени. Из одного из его будущих берегов.

Хозяин беседки плавным движением руки указал на противоположную скамью в беседке – этот жест, исполненный ровно той степени непринужденности и утонченности, что отличала просвещенных мужей эпохи Тан. Его пальцы сложились в изящный илань – жест, которым конфуцианские ученые приглашали к дискуссии:

– Прошу разделить со мной скромный покой этого павильона, – произнес он, и в этих словах звучала вся ритуальная формульность, смягченная легкостью даосского отшельника.

Гости опустились на широкую скамью для гостей, сделанную из хуанхуали – драгоценного красного сандала, чьи плавно изогнутые подлокотники напоминали очертания далеких горных хребтов. Перед ними, на низком столике из черного цзытаня (палисандра), стоял керамический чайник, покрытый изумрудно-зеленой глазурью. Из его изящного носика еще поднимался легкий пар, а петлеобразная ручка сохраняла тепло недавнего кипятка. Рядом, в почтительном полукруге, располагались пустые чаши – нефритового оттенка фарфоровые чавани, ожидающие своей очереди.

Теплый весенний воздух, напоенный ароматом цветения слив, обволакивал беседку. Смолистый запах сосен смешивался с запахом сливового цветения и легкой сыростью от ближайшего ручья. Где-то вдали кричала цапля – ее голос, похожий на скрип бамбуковой флейты, растворялся в вечерней тишине. По небу, окрашенному в цвета циньских шелков – розовато-золотистые у горизонта, лиловые над головой – медленно плыли белоснежные облака.

Профессор Вейр слегка поклонился, сложив ладони у груди в традиционном танском жесте гуншоу:

– Простите, что не знаю вашего почтенного имени… Как мне следует к вам обращаться?

– Ши Лин, – ответил человек. – Когда-то я был хранителем одного из литературных павильонов, потом учителем. А теперь я просто сижу среди сосен. Я слушаю шепот ветра. Иногда – говорю с ним.

Взгляд у него был спокойный, но в этом спокойствии ощущалась проницательность, как у человека, привыкшего видеть и понимать суть вещей. Его темно-синий халат (пао) был скроен просто: узкий перекрестный ворот с застежкой под правую руку стягивался под горлом, широкие рукава были собраны у запястья, а завязки на плече едва удерживали ткань, сотканную из простого, но добротного шелка. Скромный покрой лишь подчеркивал изящество рук, привыкших держать свиток или кисть. Его волосы, собранные в небрежный узел, были перехвачены деревянной шпилькой, темная повязка на лбу защищала от солнца. За его спиной сквозь бамбуковую рощу проступал силуэт небольшого павильона.

– Ваш облик и речь выдают странников, верно? – повторил он, едва уловимой интонацией скорее утверждая, чем спрашивая. – Полагаю, вы не родом из этих мест.

Профессор Вейр слегка склонился в почтительном поклоне, сложив ладони у груди в традиционном танском жесте гуншоу.

– Вы правы, почтенный господин Ши. Мое имя Ай-Дэ, – произнес он, выбрав то имя, которое могло быть принято в этой земле. – Я родом из далекой западной страны, где хранятся книги, написанные на звездах. Я – человек, ищущий следы древнего знания.

Ши Лин кивнул, не отводя взгляда.

– Кто идет за знанием, не всегда доходит. Кто слушает – бывает найден3. А ваша спутница?

Эвелин, стоявшая рядом, спокойно шагнула вперед. Ее речь – мягкая, с округлой интонацией столичного диалекта – вызвала на лице Ши Лина тень уважения и легкую улыбку.

– Достопочтенный господин Ши, меня зовут Юйлинь. Я занимаюсь стихами – не только как искусством, но и как дыханием того, что было сказано прежде. Я слушаю слова, которые люди давно перестали слышать.

– Тогда все ясно, – сказал Ши Лин. – Вы прибыли издалека. И принесли с собой не товар, не легенду – но вопрос. А значит, вам стоит задержаться.

Он налил чай в три чаши. Его аромат был легким, дымным, с оттенком хвои и цветущих трав.

– Что вас привело сюда из вашего времени?

Эвелин взглянула на Ши Лина.

– Мы ищем ответ, – просто сказала она. – Почему мир не становится счастливее, несмотря на все старания?

Ши Лин поставил чашу и поднял взгляд к вершинам сосен.

– Тогда расскажите мне о вашем мире. Каким он стал?

Эвелин начала первой:

– Мир стал сложным. Мы создали технологии, которые могут менять саму природу. Но не стали мудрее.

– А власть, – тихо сказал Вейр, – стала не ответственностью, а привилегией. Нам говорят о равенстве, о свободе, но все делается для усиления контроля.

– Мы стали чужими друг другу, – прошептала Эвелин. – И, кажется, даже себе… мы стали чужими…

Ши Лин посмотрел на них внимательно. Долго. И медленно произнес:

– Все, что вы сказали, – как отражение в треснувшем зеркале. Я вижу в нем наш мир – и ваш. Страдание, стремление к власти, страх – все это болезни духа. Но скажите мне… что в вашем веке осталось светлого?

Они не ответили. Молчание стало откровеннее любых слов.

– Тогда, – сказал он, – быть может, вы пришли не за ответами. А за напоминанием. О том, что их все еще можно искать. И найти.

Легкий порыв ветра прошел по сосновым ветвям, и несколько хвойных иголок упали между чашками. Ши Лин слегка опустил голову, будто принимая молчание собеседников как знак уважения.

– Довольно на сегодня, – мягко сказал он. – Вопросов было слишком много, и день подошел к концу. Вас, должно быть, утомила дорога… или путь, гораздо длиннее, чем кажется.

Он встал и жестом пригласил их следовать за ним.

– Позвольте предложить вам теплый ужин и ночлег. Здесь, в павильоне, всегда найдется место для тех, кто приходит не с мечом, а с вопросом. А завтра… – он остановился у поворота галереи и обернулся к ним, – завтра начнется Праздник весны. Праздник мэйхуа. Все поэты и философы соберутся у пруда Нефритовой Луны. Вы должны быть там. Возможно, вы даже услышите голос самого императора.