Виктор Гюго – Труженики моря (страница 28)
II. Клюбен замечает кого-то
Иногда Зуэла заходил перекусить в «Гостиницу Жана». Сьер Клюбен знал его в лицо.
Вообще сьер Клюбен не был гордецом: он не гнушался шапочным знакомством с жуликами. Случалось, он даже вел с ними дружбу, пожимал им руки и здоровался на людной улице. Он изъяснялся по-английски с контрабандистами англичанами и коверкал испанский, беседуя с контрабандистами испанцами. По этому поводу он изрекал такие сентенции: «Познай зло, дабы извлечь из него добро. – Леснику полезно потолковать с браконьером. – Лоцман должен знать пирата, ибо пират – тот же риф. – Я испытываю жулика, как врач испытывает яд». Возражений это не вызывало. Все соглашались с капитаном Клюбеном. Хвалили за то, что в нем нет смешной щепетильности. Да и кто осмелился бы о нем позлословить? Все, что он делал, требовалось, очевидно, «для пользы дела». Он был сама искренность. Ничто не могло его опорочить. Хрусталь не в силах запятнать себя, даже если бы старался. Такое доверие было справедливым воздаянием за долгие годы примерной жизни, в этом ценность честно заслуженного доброго имени. Как бы ни поступал сьер Клюбен, каким бы его поступок ни казался, все приписывалось его добродетели, которую усматривали даже в дурном. – он был непогрешим; кроме того, его считали очень осторожным. Сомнительные связи с разными проходимцами набросили бы тень на любого, поведение же сьера Клюбена лишь подчеркивало его честность. Слава о его ловкости сочеталась со славой о его простоватости, ни в ком не возбуждая ни сомнения, ни беспокойства. Есть такие простачки-ловкачи. Это одна из разновидностей честного человека, и разновидность неоценимая. Если людей, подобных сьеру Клюбену, застанут за дружеским разговором в жуликом и злодеем, то воспримут это как нечто должное, умилятся, поймут, станут уважать еще больше; одобрительно подмигнет им общественное мнение.
Погрузка «Тамолипаса» подходила к концу. Он готовился к отплытию и должен был скоро сняться с якоря.
Как-то, во вторник вечером, Дюранда пришла в Сен-Мало еще засветло. Сьер Клюбен, стоя на мостике и наблюдая за маневрированием судна у входа в гавань, заметил близ Малой бухты, на песчаном берегу, в укромном уголке меж скал, двух человек, которые о чем-то толковали. Он направил на них морской бинокль и узнал одного из собеседников. То был капитан Зуэла. Казалось, он узнал и другого.
Другой, рослый человек с проседью, в шляпе с высокой тульей и строгом черном костюме, был, по-видимому, квакер. Он не поднимал смиренно опущенных глаз.
В «Гостинице Жана» сьер Клюбен выяснил, что «Тамолипас» снимается с якоря дней через десять.
Впоследствии стало известно, что Клюбен собрал еще кое-какие дополнительные сведения.
Ночью он явился в оружейную лавку, что на улице Сен-Венсан, и спросил хозяина:
– О револьвере слышали?
– Как же, американская выдумка! – отвечал тот.
– Это пистолет, который умеет поддерживать беседу.
– И впрямь. Спросит и ответит.
– И возразит.
– Что верно, то верно, господин Клюбен. У него вращающийся барабан.
– Да пять-шесть пулек.
Торговец кивнул и, оттопырив губу, прищелкнул языком в знак восхищения.
– Отменное оружие, господин Клюбен. Я полагаю, что его ждет большое будущее.
– Мне нужен шестизарядный револьвер.
– Чего нет, того нет.
– Какой же вы после этого оружейник?
– Еще не держу этого товара. Вещь, знаете ли, небывалая. Новинка. Во Франции пока выделывают только пистолеты.
– Ах, черт!
– Их еще нет в продаже.
– Ах, черт!
– Могу предложить отличные пистолеты.
– Мне нужен револьвер.
– Согласен, вещь стоящая. Подождите минуточку, господин Клюбен…
– Ну что?
– Думается мне, что сейчас в Сен-Мало можно достать один по случаю.
– Револьвер?
– Да.
– Продажный?
– Да.
– У кого?
– Думается мне, что я знаю у кого. Справлюсь.
– Когда дадите ответ?
– По случаю. Но вещь отменная.
– Когда мне наведаться?
– Уж раз я взялся добыть вам револьвер, знайте – будет на славу.
– Когда дадите ответ?
– В следующий ваш приезд.
– Никому ни слова, что это для меня, – предупредил Клюбен.
III. Клюбен что-то относит и ничего не приносит
Сьер Клюбен закончил погрузку Дюранды, взял на борт порядочное количество быков и несколько пассажиров и отплыл из Сен-Мало на Гернсей, как всегда, в пятницу утром.
В тот же день, когда пароход вышел в открытое море и на время можно было покинуть капитанский мостик, Клюбен заперся в своей каюте, взял саквояж, в одно отделение положил одежду, в другое – сухари, несколько банок с консервами, несколько фунтов какао в плитках, хронометр и морскую подзорную трубу, защелкнул замок и через ушки саквояжа продернул веревку, приготовленную заранее, чтобы вскинуть, если понадобится, поклажу на спину. Затем спустился в трюм, вошел в тросовое отделение и вынес оттуда перехваченную узлами веревку с крюком, которой пользуются конопатчики на море и воры на суше. Такие веревки облегчают подъем.
Прибыв на Гернсей, Клюбен отправился в Тортваль, где и провел почти двое суток. Он отвез туда саквояж и веревку, а вернулся с пустыми руками.
Скажем раз и навсегда, что Гернсей, о котором повествуется в этой книге, – Гернсей стародавний, уже не существующий, и найдешь его ныне лишь в селеньях и деревнях. Там он еще жив, но в городах он вымер. Замечание о Гернсее относится и к Джерсею. Сент-Элье теперь не уступит Дьеппу; порт Сен-Пьер не уступит Лориану. Прогресс и созидательный дух маленького, но стойкого островного народа все преобразили на Ламаншском архипелаге за сорок лет. Там, где была тьма, теперь все залито светом. Итак, продолжаем наш рассказ.
В те времена, которые так далеки от нас, что их можно считать седой стариной, на Ла-Манше процветала торговля беспошлинными товарами. Контрабандисты облюбовали дикий западный берег Гернсея. Люди сверхосведомленные и знающие со всеми подробностями о том, что происходило час в час полстолетия назад, даже по названиям перечислят множество их кораблей, в большинстве – астурийских либо из Гипускоа. Известно, что не проходило недели, как появлялся один-другой такой корабль в гавани Святых или в Пленмоне. Ну чем не настоящее судоходство? На побережье Серка есть пещера, которая называлась и теперь называется «Лабазом», ибо в этом гроте контрабандисты распродавали свой товар. Когда велись дела такого рода, на Ла-Манше пользовались особым, контрабандистским, теперь забытым языком; для испанского он был тем же, чем левантинский для итальянского.
И на английском и на французском приморье контрабандисты держали тесную тайную связь с открытой и узаконенной торговлей. Они имели доступ в дома крупнейших финансистов, правда, через потайную дверь; контрабанда подпольно вливалась в товарооборот и во всю кровеносную систему промышленности. По обличью – купец, а по сути – контрабандист; вот разгадка многих нажитых состояний. Так Сеген отзывался о Бургене, а Бурген – о Сегене. За их слова не ручаемся; быть может, они возводили друг на друга поклеп. Но что бы там ни было, бесспорно одно: контрабанда, преследуемая законом, кровно породнилась с финансовым миром. Она поддерживала отношения с «лучшим обществом». Притон, в котором Мандрен в былые времена сиживал бок о бок с графом Шароле, с виду был вполне приличен и даже безупречен в глазах общества; дом как дом.
Итак, у контрабандистов было немало соучастников, скрывавшихся под чужой личиной. Тайна требовала полной непроницаемости. Многое знал контрабандист и обязан был молчать; нерушимая и суровая верность являлась для него законом. Главным достоинством контрабандиста считали честность. Без умения хранить тайну нет контрабанды. Тайна запретной торговли была подобна тайне исповеди.
И тайна хранилась свято. Контрабандист давал клятву молчания и держал слово. На него можно было положиться без малейшего опасения. Однажды судья-алькальд из Уаярзена задержал контрабандиста с Сухой гавани и подверг допросу, принуждая выдать лицо, негласно снабдившее его деньгами. Контрабандист соучастника не выдал. Этим лицом был сам судья-алькальд. И судье пришлось на глазах у всех во имя закона подвергнуть пытке своего сообщника, а тот вынес ее, потому что дал клятву.
В Пленмон наезжали знаменитейшие контрабандисты тех времен – Бласко и Бласкито. Они были тезками. У испанцев и католиков это считается родством; согласитесь, что общий святой в небесах – неменьшее для того основание, чем общий отец на земле.
Сговориться с контрабандистами, зная почти все их окольные пути, было и очень сложно и очень легко.
Надо было только преодолеть ночные страхи, отправиться в Пленмон и безбоязненно стать лицом к лицу с таинственным знаком вопроса, который возникал там перед вами.
IV. Пленмон
Пленмон, близ Тортваля, – один из углов гернсейского треугольника. Там, в конце мыса, над синим морем зеленеет высокий бугор.
Вершина его пустынна.
Она кажется еще пустыннее оттого, что на ней ютится дом.
Страшно становится в этих уединенных местах, когда смотришь на дом.
Его, говорят, посещает нечистая сила.
Правда ли, нет ли, но вид его необычен.
Трава обступила гранитный двухэтажный дом. И это не развалины. Напротив, дом вполне пригоден для жилья. У него толстые стены, прочная крыша. Ни одного камня не выпало из стены, ни одной черепицы из кровли. Уцелела и кирпичная труба. Дом повернулся спиной к морю. Фасад, выходящий на океан, – глухая стена. Внимательно вглядевшись, замечаешь на нем замурованное окно. На крыше – три слуховых оконца, одно на восток, два – на запад, все три замурованы. Только на переднем фасаде, что смотрит на сушу, дверь и два окошка. Двери и оба окна нижнего этажа тоже замурованы. В верхнем этаже, что сразу поражает, когда подходишь к дому, виднеются два настежь открытых окна, и эти открытые окна страшнее замурованных. Широкие отверстия чернеют в ярком свете дня. Нет в них стекол, нет даже рам. Они обращены во мрак, словно пустые глазницы. Дом покинут. Через зияющие окна видишь мерзость запустения. Нет там ни обоев, ни панелей – один голый камень. Будто могильный склеп с окнами, из которых смотрят призраки. Дожди размывают фундамент со стороны моря. Стебли крапивы, клонясь под порывами ветра, ластятся к стенам. Вокруг до самого горизонта ни единого человеческого жилья. Дом – пустота, полная тишины. Однако если остановиться и прислушаться, приложив ухо к стене, то порой различишь приглушенные звуки, словно тревожное хлопанье крыльев. На камне, образующем верхний косяк замурованной двери, высечены буквы ЭЛМ – ПБИЛГ и дата: 1780 год.