Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 47)

Все, что выбрасывало море на английский берег, – товары, остовы судов, тюки, ящики и прочее – принадлежало лорд-адмиралу (в этом-то и заключалась важность должности, о которой ходатайствовал Баркильфедро); особенно привлекали внимание адмиралтейства плававшие на поверхности моря сосуды, в которых содержались известия и сообщения. Кораблекрушения – вопрос, серьезно занимающий Англию. Жизнь Англии – в мореплавании, и потому кораблекрушения составляют вечную ее заботу. Море вечно причиняет ей беспокойство. Маленькая стеклянная фляжка, брошенная в море гибнущим кораблем, содержит ценные со всех точек зрения сведения – о судне, об экипаже, времени и причине крушения, о ветрах, потопивших корабль, о течении, прибившем фляжку к берегу. Должность, которую занимал Баркильфедро, уничтожена более ста лет назад, но в свое время она действительно приносила пользу. Последним «откупорщиком океанских бутылок» был Уильям Хесси из Доддингтона в Линкольне. Человек, исполнявший эту обязанность, был чем-то вроде докладчика обо всем, что происходило в море. Ему доставлялись все запечатанные сосуды, бутылки, фляжки, выброшенные прибоем на английский берег; он один имел право их вскрывать, он первый узнавал их тайну; он разбирал их и, снабдив ярлыками, записывал в реестр; отсюда и пошло до сих пор еще употребляемое на островах Ла-Манша выражение: «водворить плетенку в канцелярию». Правда, была принята одна мера предосторожности: эти сосуды распечатывались в присутствии двух представителей адмиралтейства, приносивших присягу не разглашать тайны; они же совместно с чиновником, заведующим отделом Джетсон, подписывали протокол о вскрытии находки. Так как оба «присяжных» были связаны клятвой, то для Баркильфедро открывалась некоторая свобода действий, и в известной мере от него одного зависело скрыть какой-либо факт или предать его гласности.

Эти хрупкие находки были далеко не такими редкими и незначительными, как говорил Баркильфедро Джозиане. Иногда они довольно быстро достигали земли, иногда на это требовались долгие годы – все зависело от ветров и течений. Обычай бросать в море бутылки теперь почти вывелся, так же как и обычай вешать ex voto[105] перед изображениями святых, но в те времена люди, смотревшие в глаза смерти, любили таким способом посылать Богу и людям свои последние мысли, и иногда в адмиралтействе скоплялось много подобных посланий.

Пергамент, хранящийся в Орлеанском замке и подписанный графом Суффолком, лорд-казначеем Англии при Иакове I, гласит, что в течение одного только 1615 года в адмиралтейство было доставлено и зарегистрировано в канцелярии лорда-адмирала пятьдесят две штуки засмоленных склянок, банок, бутылок и фляг, содержавших известия о гибнувших кораблях.

Придворные должности похожи на капли масла: они расплываются все шире и шире. Привратник становится канцлером, конюх – коннетаблем. На должность, которую выпрашивал и получил Баркильфедро, назначался обычно человек, облеченный доверием. Так пожелала Елизавета. При дворе доверие подразумевает интригу, а интрига означает повышение в чинах. Чиновник этот кончил тем, что стал в некотором роде персоной. Он был клерком и в придворной иерархии следовал непосредственно за двумя раздатчиками милостыни. Он имел право входа во дворец – правда, скромного входа (humilis introitus), но перед ним открывались двери даже королевской спальни; обычай требовал, чтобы в иных случаях он оповещал королевскую особу о своих находках, часто весьма любопытных: попадались завещания людей, потерявших надежду остаться в живых, прощальные письма родным, сообщения о хищениях груза и других преступлениях, совершенных в море, дарственные записи в пользу короны и так далее; «откупорщик океанских бутылок» поддерживал непосредственные сношения с двором и время от времени давал королю отчет о вскрытых им бутылках. Это была «тайная канцелярия» по делам океана.

Елизавета, охотно говорившая по-латыни, спрашивала обычно у Темфилда из Колея в Беркшире, тогдашнего заведующего отделом Джетсон, когда он вручал ей выброшенные морем послания:

– Quid mihi scribit Neptunus? (Что пишет мне Нептун?)

Ход был проделан. Термит добился своего. Баркильфедро проник к королеве.

Это было именно то, к чему он стремился.

Чтобы создать свое благополучие?

Нет.

Чтобы разрушить благополучие других.

Это гораздо приятнее.

Вредить ближнему – высшее наслаждение.

Далеко не всем дано испытывать смутное, но необоримое желание причинять другому вред, ни на минуту не забывая об этом желании. Баркильфедро был удивительно настойчив. В осуществлении своих замыслов он отличался мертвой хваткой бульдога. Он испытывал мрачное удовлетворение от сознания собственной непреклонности. Только бы чувствовать в своих руках добычу или хотя бы знать, что зло будет причинено неизбежно, – большего ему не требовалось.

Он готов был сам дрожать от холода, лишь бы заморозить другого. Быть злым – роскошь. Человек, который слывет бедным, да и на самом деле беден, обладает одним сокровищем, от которого он не откажется ни за какие блага; это – сокровище – его злоба. Все дело в удовлетворении, которое испытываешь, сыграв с кем-нибудь скверную шутку. Эта радость дороже денег. Чем хуже для жертвы, тем лучше для шутника. Кэтсби, сообщник Гая Фокса[106] в пороховом заговоре папистов, говорил: «Я и за миллион фунтов стерлингов не отказался бы от радости увидеть, как взлетит на воздух парламент».

Кто такой Баркильфедро? Человек самый ничтожный и самый ужасный. Завистник.

При дворе зависть всегда находит применение. Там много наглецов, бездельников, богатых, жадных до сплетен лодырей, искателей соломинки в чужом глазу, злопыхателей, осмеянных насмешников, глупых остряков – и все они нуждаются в услугах завистника.

Как отрадно послушать хулу на своего ближнего!

Из завистников выходят шпионы.

Между врожденной страстью – завистью – и развившимся в обществе особым ремеслом – шпионством – есть большое сходство. Шпион, как собака, выслеживает добычу для других; завистник, как кошка, выслеживает ее для себя.

Звериный эгоизм – вот существо завистника.

Баркильфедро обладал и другими особенностями: он был скромен, скрытен, но всегда ставил себе определенную цель. Он все хранил про себя и копил в себе злобу. Великая низость идет об руку с великим тщеславием. К Баркильфедро благоволили те, кого он забавлял, остальные ненавидели его. Но он чувствовал, что ненавидящие относятся к нему с пренебрежением, а благосклонные – с презрением.

Он постоянно сдерживал себя. Под личиной враждебной покорности в нем кипели оскорбленные чувства. Он возмущался, как будто негодяи имеют право на негодование. Ярость, не дававшая ему ни минуты покоя, никогда не проявлялась у него внешне. Он был способен вынести любые оскорбления. Его терзали мрачные порывы злобы и пожирал вечно тлевший в его душе огонь, но никто об этом не догадывался. Втайне Баркильфедро был холерик, но он всегда улыбался. Он был обходителен, услужлив, учтив и угодлив. Он кланялся всем и каждому. Малейшее дуновение ветра пригибало его к земле. Легко добиться счастья тому, у кого вместо позвоночного столба гибкая тростинка.

Таких скрытных и ядовитых людей больше, чем мы думаем. Они зловеще шныряют вокруг нас. Зачем они существуют на свете? Мучительный вопрос! Его постоянно задает себе мечтатель и никогда не разрешает мыслитель. Поэтому печальные взоры философов неизменно устремлены на ту сумрачную вершину, которую именуют роком и с высоты которой огромный призрак зла бросает на землю пригоршни змей.

У Баркильфедро было тучное тело и худое лицо. На жирном туловище узкая головка. У него были короткие плоские рубчатые ногти, узловатые пальцы, жесткие волосы, широко расставленные глаза, лоб преступника, широкий и низкий, нависшие брови скрывали выражение его раскосых глаз. Длинный острый горбатый нос почти соприкасался со ртом. Если бы облачить Баркильфедро в одежду римских императоров, он был бы похож на Домициана. Его желтое лицо казалось вылепленным из какой-то клейкой массы, а неподвижные щеки – из воска; множество продольных и поперечных морщин свидетельствовало о всевозможных пороках; у него была широкая нижняя челюсть, тяжелый подбородок и большие мясистые уши. Когда он молчал, из-под верхней губы, приподнятой острым углом, виднелись два зуба. Казалось, эти зубы смотрят на вас. Ведь зубы могут смотреть, так же как глаза – кусаться.

Терпеливость, сдержанность, умеренность, осторожность, скромность, любезность, уступчивость, мягкость, вежливость, трезвость и целомудрие – все эти добродетели дополняли и завершали образ Баркильфедро. То, что он обладал этими добродетелями, было клеветой на них.

За короткое время Баркильфедро прочно обосновался при дворе.

VIII

Inferi[107]

Обосноваться при дворе можно двояким способом: либо на облачных высотах – тогда вы окружены ореолом величия, либо в грязи – и тогда в ваших руках сила.

В первом случае вы пребываете на Олимпе, во втором – располагаетесь в гардеробной.

Обитатель Олимпа повелевает только громами; тот, кто живет при гардеробной, – полицией.

В гардеробной можно увидеть все атрибуты королевской власти, а иногда – ибо гардеробная место предательское – и орудия кары. Тут находят свою смерть Гелиогабалы. В подобных случаях гардеробная называется отхожим местом.