Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 33)

Как быть? Опять начиналась голая равнина. На востоке простирались покрытые пеленою снега широкие склоны Редипола.

Что делать? Идти дальше? Уйти снова в безлюдье? Вернуться назад на городские улицы? Что предпочесть: безмолвие снежных полей или глухой, бездушный город? Которое из двух зол выбрать?

Существует якорь спасения, существует и взгляд, молящий о спасении. Именно такой взгляд кинул вокруг себя отчаявшийся ребенок.

Вдруг он услышал угрозу.

V

Причуды мизантропа

Какой-то странный, пугающий скрежет донесся до него из темноты.

Тут было от чего попятиться назад. Однако он пошел вперед.

Тому, кого удручает безмолвие, приятно даже рычание.

Свирепое предостережение ободрило его. Угроза сулила выход. Здесь, неподалеку, было живое, не погруженное в сон существо, хотя бы и дикий зверь. Он пошел в ту сторону, откуда доносилось рычание.

Он повернул за угол и в мертвенно-тусклых отсветах снега и моря увидел какое-то темное сооружение, приютившееся у самой стены: не то повозку, не то хижину. Оно стояло на колесах – значит повозка. Но у него была крыша, как у дома, – значит жилье. Над крышей торчала труба, из трубы шел дым. Дым был красноватый, что свидетельствовало о жарко горящем огне. Петли, приделанные снаружи к стене, указывали на то, что здесь устроена дверь, а сквозь четырехугольное отверстие в середине двери был виден свет в хижине. Ребенок подошел ближе.

Существо, издававшее рычание, почуяло его. Когда он приблизился к повозке, угрожающие звуки стали еще яростнее. Это уже было не глухое ворчанье, а громкий вой. Он услышал лязг натянувшейся цепи, и внезапно между задними колесами повозки, под самой дверью, блеснул двойной ряд острых белых клыков.

В то время как между колесами показалась звериная морда, в четырехугольное отверстие двери просунулась чья-то голова.

– Молчать! – крикнула голова.

Вой прекратился.

Голова спросила:

– Есть тут кто-нибудь?

Ребенок ответил:

– Да.

– Кто?

– Я.

– Ты? Кто ты? Откуда ты?

– Я устал, – сказал ребенок.

– А который теперь час?

– Я озяб.

– Что ты там делаешь?

– Я голоден.

Голова возразила:

– Не всем же быть счастливыми, как лорды. Убирайся прочь.

Голова скрылась. Форточка захлопнулась.

Ребенок опустил голову, прижал к себе спящую малютку и собрал последние силы, чтобы снова тронуться в путь. Он уже отошел на несколько шагов от возка.

Но в то самое время, как закрылась форточка, распахнулась дверь и опустилась подножка. Голос, только что говоривший с мальчиком, сердито окликнул его из глубины возка:

– Ну, что ж ты не входишь?

Ребенок обернулся.

– Входи же, – заговорил тот же голос. – И откуда взялся на мою беду такой негодяй? Голоден, озяб, а входить не хочет.

Ребенок, которого и прогоняли и звали, стоял не двигаясь.

– Говорят тебе, входи, бездельник! – крикнул голос.

Мальчик наконец решился и уже занес ногу на первую ступеньку лестницы.

Но в эту минуту под тележкой послышалось рычание.

Он отступил. Из-под возка опять показалась разинутая пасть.

– Молчать! – крикнул человеческий голос.

Пасть исчезла. Рычание прекратилось.

– Влезай! – сказал человек.

Ребенок с трудом поднялся по трем ступенькам лестницы. Его движениям мешала девочка, которую он держал на руках; она вся закоченела, хотя так плотно была закутана в куртку, что ее совсем не было видно – это был какой-то бесформенный сверток.

Одолев все три ступеньки, мальчик остановился на пороге.

В домике не горело ни одной свечи – вероятно, из нищенской экономии. Он был освещен лишь красноватым отблеском, вырывавшимся из дверцы чугунной печки, где потрескивал торф. На печке стояла дымящаяся миска и горшок, в котором, по-видимому, готовилось кушанье. От него шел приятный запах. Все убранство домика состояло из сундука, скамьи и подвешенного к потолку незажженного фонаря. По стенам на подставках были укреплены полки и вбиты крюки, на которых висела разная утварь. На полках и отдельно, на гвоздях, поблескивала стеклянная и медная посуда, перегонный куб, колба, похожая на сосуд для плавления воска, и множество странных предметов, назначения которых ребенок не мог себе объяснить и которые составляют кухню химика. Домик был продолговатый, печь помещалась в самой его глубине. Это была даже не клетушка, а деревянный ящик не очень больших размеров. Снаружи домик был освещен снегом сильнее, чем внутри – печкой. Полумрак, наполнявший каморку, скрадывал очертания предметов. Тем не менее благодаря отблеску пламени можно было прочитать на потолке слова, написанные крупными буквами: Урсус-философ.

В самом деле, ребенок очутился в жилище Гомо и Урсуса. Рычание, которое мы только что слышали, было рычанием Гомо, а голос – голосом Урсуса.

Переступив порог, ребенок увидел около печки высокого пожилого мужчину, худощавого и гладко выбритого; он был одет во что-то серое и стоял, упираясь лысым черепом в потолок. Человек этот не мог приподняться на носки: каморка была высотою как раз в его рост.

– Входи, – сказал человек. Это был Урсус.

Ребенок вошел.

– Узелок положи вон туда.

Ребенок, боясь испугать и разбудить малютку, бережно опустил на сундук свою ношу.

Мужчина продолжал:

– Что это ты так осторожно кладешь? Мощи там у тебя, что ли? Уж не боишься ли ты разорвать свое тряпье? Ах, мерзкий бездельник! В такой час слоняться по улицам! Кто ты? Отвечай! Впрочем, нет, я запрещаю тебе отвечать. Сперва – самое неотложное: ты прозяб, ступай погрейся.

Взяв мальчика за плечи, он толкнул его к печке.

– Ну и промок же ты! Ну и замерз же ты! И в таком-то виде ты смеешь являться в чужой дом? А ну, сбрасывай с себя всю эту ветошь, негодяй!

С лихорадочной поспешностью он одной рукой сорвал с него лохмотья, которые от одного прикосновения рвались в клочья, а другою снял с гвоздя мужскую рубашку и вязаную фуфайку:

– Напяливай!

Выбрав из вороха тряпок шерстяной лоскут, он принялся растирать перед огнем руки и ноги остолбеневшего от неожиданности, близкого к обмороку ребенка, которому в эту минуту, когда он ощутил блаженное тепло, показалось, что он попал на небо. Растерев мальчику все тело, человек ощупал его ступни:

– Ну, заморыш, ничего у тебя не отморожено. А я-то, дурень, боялся, не отморозил ли он себе передние или задние лапы! Пока еще ты не калека! Одевайся!

Ребенок натянул на себя рубашку, а поверх нее старик накинул на него фуфайку.

– Теперь…

Он пододвинул ногою скамью, усадил на нее ребенка и пальцем показал на миску, от которой шел пар. В этой миске ребенку снова явилось небо, на этот раз в виде картошки с салом.

– Раз голоден, так ешь!

Достав с полки черствую горбушку хлеба и железную вилку, он протянул их ребенку; тот не решался взять.

– Уж не прикажешь ли накрыть для тебя стол? – заворчал мужчина и поставил миску мальчику на колени. – Лопай все это!