Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 119)
Этот яростный поток был встречен всеми молодыми людьми высокомерной улыбкой.
– Согласны, – ответили они.
– Я выбираю пистолет, – сказал Берлингтон.
– Я, – заявил Эскрик, – выбираю старинный поединок в огороженном месте на палицах и на кинжалах.
– Я, – сказал Холдернес, – рукопашную схватку на двух ножах, одном длинном и одном коротком.
– Лорд Дэвид, – ответил граф Тенет, – ты шотландец, и я выбираю палаш.
– Я – шпагу, – сказал Рокингем.
– Я, – объявил герцог Ральф, – предпочитаю бокс. Это благороднее!
Гуинплен вышел из темноты.
Он направился к человеку, который до сих пор назывался Том-Джим-Джеком, но теперь оказался кем-то другим.
– Благодарю вас, – сказал он, – но это касается только меня.
Все обернулись.
Гуинплен подошел еще ближе. Какая-то сила толкала его к тому, кого все называли лордом Дэвидом и кто стал его защитником, если не более. Лорд Дэвид отступил.
– А! – воскликнул лорд Дэвид. – Это вы! Вы здесь? Прекрасно. Мне и вам надо сказать несколько слов. Вы осмелились говорить о женщине, которая сперва любила лорда Линнея Кленчарли, а потом короля Карла Второго?
– Да, говорил.
– Сударь, вы оскорбили мою мать.
– Вашу мать? – воскликнул Гуинплен. – Значит… я чувствовал это… значит, мы…
– Братья, – закончил лорд Дэвид и дал Гуинплену пощечину. – Мы – братья, – повторил он. – Поэтому мы можем драться. Поединок возможен только между равными. Кто же мне более равен, чем брат? Я пришлю к вам секундантов. Завтра мы будем драться насмерть.
Книга девятая
На развалинах
I
С высоты величия в бездну отчаяния
Когда на колокольне собора Святого Павла пробило полночь, какой-то человек, перейдя Лондонский мост, углубился в лабиринт саутворкских переулков. Фонари уже не горели: в то время в Лондоне, как и в Париже, гасили городское освещение в одиннадцать часов, то есть именно тогда, когда оно всего нужнее. Темные улицы были безлюдны. Отсутствие фонарей сокращает количество прохожих. Человек шел большими шагами. На нем был костюм, не подходящий для поздней прогулки: шитый золотом атласный камзол, шпага на боку, шляпа с белыми перьями; плаща на нем не было. Ночные сторожа при виде его говорили: «Должно быть, какой-нибудь лорд, побившийся об заклад», – и уступали ему дорогу с уважением, с каким должно относиться и к лордам, и к пари.
Человек этот был Гуинплен.
Он бежал из Лондона.
Чего он хотел, он и сам не знал. Как мы уже говорили, в душе человека иногда проносится смерч, и для него земля и небо, море и суша, день и ночь, жизнь и смерть сливаются в непостижимый хаос. Действительность душит нас. Мы раздавлены силами, в которые не верим. Откуда-то налетает ураган. Меркнет небесный свод. Жизнь кажется пустой. Мы перестаем ощущать самих себя. Мы чувствуем, что умираем. Мы стремимся к звезде. Что испытывал Гуинплен? Только жажду видеть Дею. Он был полон одним желанием – вернуться в «Зеленый ящик», в Тедкастерскую гостиницу, шумную, ярко освещенную, оглашаемую взрывами добродушного смеха простого народа; снова встретиться с Урсусом, с Гомо, снова увидеть Дею, вернуться к настоящей жизни.
Подобно тому как стрела, выпущенная из лука, с роковою силою устремляется к цели, так и человек, истерзанный разочарованиями, устремляется к истине. Гуинплен торопился. Он приближался к Таринзофилду. Он уже не шел, а бежал. Его глаза впивались в расстилавшийся перед ним мрак; таким жадным взором всматривается в горизонт мореплаватель в поисках гавани. С какой радостью он увидит освещенные окна Тедкастерской гостиницы!
Он вышел на «зеленую лужайку», обогнул забор: на противоположном конце пустыря перед ним выросло здание гостиницы – единственной, как помнит читатель, жилой постройки на ярмарочной площади.
Он посмотрел. Света не было. Все окна были темны.
Он вздрогнул. Затем попробовал убедить себя, что уже поздно, что харчевня закрыта, что дело объясняется просто: все спят, и ему надо только постучать в дверь и разбудить Никлса или Говикема. Он направился к гостинице. Он уже не бежал – он мчался.
Добравшись до места, он остановился, с трудом переводя дыхание. Если человек, измученный душевной бурей, судорожно сопротивляясь натиску нежданных бедствий, не зная, жив он или мертв, все же способен бережно отнестись к любимому существу, – это верный признак истинно прекрасного сердца. Когда все поглощено пучиной, на поверхность всплывает только нежность. Первое, о чем подумал Гуинплен, – это как бы не испугать спящую Дею.
Он подошел к дому, стараясь производить поменьше шума. Он хорошо знал чуланчик, бывшую собачью конуру, где жил Говикем; в этой клетушке, примыкавшей к нижней зале харчевни, было оконце, выходившее на площадь. Гуинплен тихонько постучал пальцем по стеклу. Достаточно было разбудить Говикема.
Внутри никто не пошевелился. «В его возрасте, – решил Гуинплен, – спят крепко». Он стукнул еще раз. Никто не отозвался.
Он постучал сильнее два раза подряд. В чуланчике по-прежнему было тихо. Тогда, встревоженный, он подошел к дверям гостиницы и постучался.
Никакого ответа.
Чувствуя, что весь холодеет, он подумал: «Дядюшка Никлс стар, дети спят крепко, а у стариков сон тяжелый. Постучу громче».
Он барабанил, бил кулаком, колотил изо всей силы. И это вызвало в нем далекое воспоминание об Уэймете, когда он, еще мальчиком, бродил ночью с малюткой Деей на руках.
Он стучался властно, как лорд; ведь он и был лордом, к несчастью.
В доме по-прежнему стояла мертвая тишина.
Он почувствовал, что теряет голову. Он уже перестал соблюдать осторожность. Он стал звать:
– Никлс! Говикем!
Он заглядывал в окна в надежде, что где-нибудь вспыхнет огонек.
Никакого движения. Ни звука. Ни голоса. Ни света. Он подошел к воротам, стал стучаться, яростно трясти их и кричать:
– Урсус! Гомо!
Волк не залаял в ответ.
На лбу Гуинплена выступил холодный пот.
Он оглянулся. Стояла глухая ночь, но на небе было достаточно звезд, чтобы рассмотреть ярмарочную площадь. Его глазам представилась мрачная картина: кругом был голый пустырь – не осталось ничего: ни балагана, ни палатки, ни подмостков, ни повозки. Цирка тоже не было. Там, где еще недавно шумно кишел бродячий люд, теперь зияла зловещая пустота. Все исчезло.
Безумная тревога овладела Гуинпленом. Что это значит? Что случилось? Разве тут больше никого нет? Разве с его уходом рухнула вся прежняя жизнь? Что же сделали с ними со всеми? Боже мой!
Как ураган, он снова ринулся к гостинице. Он стал стучать в боковую дверь, в ворота, в окна, в ставни, стены, стучал кулаками, ногами, обезумев от ужаса и тоски. Он звал Никлса, Говикема, Фиби, Винос, Урсуса, Гомо. Стоя перед стеной, он надрывался от криков, он стучал что было мочи. По временам он умолкал и прислушивался. Дом оставался нем, мертв. В отчаянии он снова принимался стучать и звать. Все вокруг гудело от его ударов, стука и криков. Это было похоже на раскаты грома, пытающиеся нарушить молчание гробницы.
Есть такая степень страха, когда человек сам делается страшен. Кто боится всего, тот уже ничего не боится. В такие минуты мы способны ударить ногой даже сфинкса. Мы не страшимся оскорбить неведомое. Гуинплен бушевал как помешанный, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть, затем опять оглашал воздух непрерывными криками, как бы штурмуя трагическое безмолвие.
Он сотни раз окликал всех, кто, по его предположению, мог находиться внутри, – всех, кроме Деи. Предосторожность, непонятная ему самому, которую он, несмотря на всю свою растерянность, безотчетно соблюдал.
Видя, что крики и призывы напрасны, он решил пробраться в дом. Он сказал себе: «Надо проникнуть внутрь». Разбив стекло в каморке Говикема и порезав при этом руку, он отодвинул задвижку и отворил оконце. Шпага мешала ему, и он, гневно сорвав с себя перевязь, пояс и шпагу, швырнул все это на мостовую. Потом, вскарабкавшись на выступ стены, влез, несмотря на узкое отверстие, в каморку, оттуда пробрался в гостиницу.
В темноте едва виднелась кровать Говикема, но мальчика на ней не было. Раз не было Говикема, очевидно, не было и Никлса. Весь дом был погружен во мрак. В этом темном помещении угадывалась таинственная неподвижность пустоты и та зловещая тишина, которая означает: «Здесь нет ни души». Содрогаясь, Гуинплен прошел в нижнюю залу; он натыкался на столы, ронял на пол посуду, опрокидывал скамьи, жбаны, шагал через стулья и, очутившись у двери, выходившей во двор, так сильно ударил в нее коленом, что сбил щеколду. Дверь отворилась. Гуинплен заглянул во двор. «Зеленого ящика» не было.
II
Последний итог
Гуинплен вышел из гостиницы и тщательно осмотрел Таринзофилд. Он ходил всюду, где накануне стояли подмостки, палатки, балаганы. Теперь ничего от этого не осталось. Он стучался в лавки, хотя отлично знал, что там никого нет, колотил во все окна, ломился во все двери. Ни один голос не откликнулся из окружающей тьмы. Казалось, все вымерло.
Муравейник был разрушен. Очевидно, полиция приняла меры. Здесь словно побывали разбойники. Таринзофилд не то что опустел, он был разорен; во всех его углах чувствовались следы чьих-то свирепых когтей. У этой жалкой ярмарки вывернули, так сказать, наизнанку карманы и опорожнили их.
Обследовав площадь, Гуинплен покинул «зеленую лужайку», свернул в извилистые переулки той части предместья, которая носит название Ист-Пойнта, и направился к Темзе.