Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 110)
Если вы хотите сохранить какое-нибудь старинное установление, будь оно происхождения человеческого или божественного, будь оно кодексом или догматом, аристократией или жреческим сословием, – ничего не переделывайте в нем заново, даже наружной оболочки. В крайнем случае наложите заплату. Орден иезуитов, например, – заплата на католицизме. Если хотите уберечь от перемен учреждения, ничего не меняйте в зданиях.
Тени должны жить среди развалин. Обветшалой власти не по себе в заново отделанном помещении. Если учреждение пришло в упадок, ему нужен полуразрушенный дворец.
Показать прежнюю палату лордов – значит показать неведомое. История – та же ночь. В ней нет заднего плана. Все, что не находится на авансцене, немедленно пропадает из виду и тонет во мраке. Когда декорации убраны, память о них исчезает, наступает забвение. Прошедшее и неведомое – синонимы.
Пэры Англии в качестве верховных судей заседали в большой зале Вестминстера, а в качестве законодателей – в особой зале, носившей название «дома лордов»,
Кроме суда пэров, собиравшегося только по воле короны, в большой вестминстерской зале заседали еще два судебных учреждения, стоявших ниже суда пэров, но выше всех остальных судебных органов. Они занимали два смежных отделения в передней части этой залы. Первое из них, носившее название «суда королевской скамьи», возглавлялось самим королем, второе именовалось канцлерским судом, и в нем председательствовал канцлер. Одно было органом карающим, другое – милующим. Именно канцлер возбуждал перед королем вопрос о помиловании, но случалось это редко. Оба эти судилища, существующие и теперь, толковали законы, а иногда слегка изменяли их. Искусство судьи состоит в том, чтобы устранять в судебной практике шероховатости свода законов, – от этого ремесла справедливость нередко страдает. В суровой большой вестминстерской зале вырабатывались и применялись законы. Сводчатый потолок этой залы был из каштанового дерева, на котором не может завестись паутина, достаточно было того, что она завелась в законах.
Заседать как суд и как законодательная палата – две разные вещи. Из двух этих прерогатив слагается верховная власть. Долгий парламент, собравшийся впервые 3 ноября 1640 года, почувствовал необходимость вооружиться в революционных целях этим двойным мечом. Поэтому, подобно палате лордов, он объявил себя не только властью законодательной, но и властью судебной.
Эта двойная власть с незапамятных времен принадлежит палате лордов. Мы говорили выше, что в качестве судей лорды занимали Вестминстер-Холл, а в качестве законодателей заседали в другом помещении.
Палата лордов занимала продолговатую, узкую залу. Она освещалась только четырьмя окнами, проделанными в потолке, так что свет проникал в нее через крышу и через затянутое занавесками круглое оконце в шесть стекол над королевским балдахином; вечером здесь зажигали только двенадцать канделябров, висевших на стенах. Освещение в зале венецианского сената было еще более скудным. Подобно совам, всемогущие вершители народных судеб любят полумрак.
Над залой, где заседали лорды, высился огромный многогранный, украшенный позолотой свод. В палате общин потолок был плоский; в сооружениях, воздвигаемых при монархии, все имеет определенный смысл. В одном конце длинной залы палаты лордов находилась дверь, в другом, противоположном, – трон. В нескольких шагах от двери зала была перегорожена барьером, обозначавшим, где кончается место народа и начинаются места знати. Направо от трона, на камине, украшенном сверху гербом, выступали два мраморных барельефа: один – с изображением победы Кетуольфа над бретонцами в 572 году, другой – с планом местечка Денстебль, где было только четыре улицы, соответственно четырем странам света. К трону вели три ступени. Он назывался «королевским креслом». По обе стороны трона стены были покрыты гобеленами, подаренными Елизаветой палате лордов и представлявшими все злоключения испанской Армады, начиная с ее отплытия из Испании и кончая ее гибелью у берегов Англии. Надводные части судов были вытканы золотыми и серебряными нитями, почерневшими от времени. У гобеленов, между которыми были повешены канделябры, стояли справа от трона три ряда скамей для епископов, а слева столько же рядов скамей для герцогов, маркизов и графов, скамьи шли уступами и разделялись проходами. На трех скамьях первого сектора восседали герцоги, второго – маркизы, третьего – графы. Скамьи виконтов, поставленные под прямым углом одна к другой, помещались прямо против трона, а между ними и барьером стояли две скамьи для баронов. Верхнюю скамью направо от трона занимали два архиепископа: Кентерберийский и Йоркский; среднюю – три епископа: Лондонский, Дерхемский и Винчестерский, нижнюю – другие епископы. Между архиепископом Кентерберийским и другими епископами существует важное различие: он – епископ «промыслом Божиим», между тем как прочие – епископы всего лишь «соизволением Божиим». Направо от трона стояло кресло для принца Уэльского, налево – складные стулья для принцев крови, а за ними – скамьи для несовершеннолетних пэров, еще не имеющих права заседать в палате. Всюду – множество королевских лилий, а на всех четырех стенах над головами пэров, так же как и над головой королевы, – громадные щиты с гербом Англии. Сыновья пэров и наследники пэрств присутствовали на заседаниях, стоя позади трона, между балдахином и стеной. Между троном, находившимся в глубине залы, и тремя рядами скамей вдоль стен оставалось еще большое свободное пространство в форме четырехугольника, покрытое ковром с английскими гербами; здесь лежали четыре мешка, набитых шерстью[244]: один, прямо перед троном, – для канцлера, который восседал на нем, держа булаву и государственную печать; второй, перед епископами, – для судей – государственных советников, имевших право присутствовать на заседаниях, но без права голоса; третий, против герцогов, маркизов и графов, – для государственных секретарей; четвертый, против виконтов и баронов, – для клерков, коронного и парламентского, и для их помощников, которые писали на нем, стоя на коленях. В центре этого четырехугольника находился большой, покрытый сукном стол, заваленный бумагами, списками, счетными книгами, с массивными, чеканной работы, чернильницами и с высокими светильниками по четырем углам. Пэры занимали места «в хронологическом порядке» – каждый соответственно древности его рода. Они рассаживались, соблюдая двойное старшинство – титула и времени его пожалования. У барьера стоял пристав черного жезла и держал в руке эту эмблему своей должности; у дверей – его помощник, за дверьми – глашатай черного жезла, в обязанности которого входило открывать заседание возгласом: «Слушайте». Он трижды произносил это слово по-французски, торжественно растягивая первый слог. Рядом с глашатаем стоял булавоносец канцлера.
Когда заседания палаты происходили в присутствии короля, светские пэры надевали корону, а духовные – митру. Архиепископы носили митры с герцогской короной, а епископы, приравненные к виконтам, – митру с короной баронской.
Странное и вместе с тем поучительное обстоятельство: четырехугольник, образованный троном, скамьями епископов и баронов, с коленопреклоненными чиновниками посредине, был точной копией древнего парламента Франции при двух первых династиях. И во Франции, и в Англии власть принимала одни и те же формы. В 853 году Гинкмар в трактате
Что такое история? Отголосок прошедшего в будущем. Отсвет, отбрасываемый будущим на прошедшее.
Парламент созывался раз в семь лет.
Лорды совещались тайно, при закрытых дверях. Заседания палаты общин были публичными. Гласность казалась умалением достоинства.
Число лордов было неограниченно. Назначение новых лордов королем было своего рода угрозой, способом дать почувствовать строптивым лордам королевскую власть.
В начале XVIII столетия число заседавших в палате лордов достигло весьма внушительной цифры. С тех пор оно возросло. Такое разбавление аристократии новыми лицами преследовало определенную политическую цель. Елизавета, быть может, допустила ошибку, сократив число пэров до шестидесяти пяти. Чем малочисленнее знать, тем она сильнее. Чем многолюднее ее сборище, тем меньше в нем голов. Иаков II отлично сознавал это, увеличивая число лордов в верхней палате до ста восьмидесяти восьми или до ста восьмидесяти шести, если исключить отсюда двух герцогинь королевского алькова – Портсмут и Кливленд. При Анне общее число пэров, включая и епископа, достигло двухсот семи.
Не считая герцога Кемберлендского, супруга королевы, герцогов насчитывалось двадцать пять, из коих первый, Норфолк, не заседал в палате, так как был католиком, а последний, герцог Кембриджский, курфюрст Ганноверский, входил в ее состав, хотя и был иностранцем. Винчестер, называвшийся первым и единственным маркизом Англии, подобно тому как в Испании имелся единственный маркиз – Асторга, был якобитом[246] и потому отсутствовал; но вместо него заседали еще пять маркизов: старшим из них считался Линдсей, младшим – Лотиан; семьдесят девять графов: из них старшим был Дерби, младшим – Айлей; девять виконтов: из них старший – Герфорд, младший – Лонсдейл; шестьдесят два барона: из них старший – Эбергевени, младший – Гарвей, который в качестве самого младшего члена палаты назывался «меньшим». Дерби, который при Иакове II был четвертым по старшинству, так как выше его стояли графы Оксфорд, Шрусбери и Кент, при Анне занял среди графов первое место. В ту пору из списков баронов исчезли имена двух канцлеров: Верулама, известного истории как Бэкон, и Уэма, известного под именем Джеффриса; Бэкон и Джеффрис – имена мрачные, каждое по-своему. В 1705 году из двадцати шести епископов оставалось двадцать пять, так как Честерская епархия была вакантна. Среди епископов встречались знатные вельможи, как, например, Уильям Талбот, архиепископ Оксфордский, глава протестантской ветви своего дома. Другие были выдающимися учеными, как, например, Джон Шарп, архиепископ Йоркский, бывший деканом в Норвике, поэт Томас Спратт, епископ Рочестерский, человек апоплексической наружности, или епископ Линкольнский Уэйк, противник Боссюэ, умерший в сане архиепископа Кентерберийского.