Виктор Гвор – Харза из рода куниц (страница 2)

С четвертой, напротив которой они лежали — два ряда металлической сетки с колючей проволокой поверху, а между ними четырёхметровой высоты кусты, увитые лианами. Слева, у самого оврага, въезд на территорию, вдоль дороги караулка, казарма охраны, административный корпус и, собственно, само предприятие. По всей территории разбросаны стога, укрытые серебристой тканью. Нелогичность хранения сена на территории золотого прииска смутила Сергея, но… В конце концов, кто сказал, что в стогах сено? Может, какой-то нужный химикат лежит. Или у местных тут сад стогов. У японцев — сад камней, а чем кунаширцы хуже?

— Отсюда и пойдём, — решил Петюнин. — Второй взвод разбирается с охраной и казармой, первый берёт бюрократов и работяг. Парням напомни, что со шпаков волоска упасть не должно. По станкам не палить. И по стогам на всякий случай, вдруг там какая химия.

— Помню, — оторвался от бинокля Шрам. — Кладём охрану, остальных не трогаем. Гранатомёты ограду не возьмут, больно столбы мощны. Придется накладными рвать.

— Возьмут, — усмехнулся Сергей. — Я помогу.

Шрам понимающе улыбнулся. Всех командирских секретов заместитель не знал, но о многих догадывался.

Атаку начали гранатомётчики, уложившие снаряды прямо в основания двух ближайших столбов. Ограда пережила бы событие без особых ухищрений, но вместе с ними Петюнин метнул сгусток плазмы, которая начисто выжгла и столбы, и сетку между ними, и кустарник с лианами, и секцию во второй линии ограды. Или в третьей, если живую изгородь зачесть за вторую.

В дыру хлынули бойцы, оперативно разбегаясь по направлениям. Следующий выстрел из гранатомёта разнёс вышку возле въезда. Второй взвод отрезал вяло отстреливающуюся казарму от предприятия, и до полной блокировки оставалась пара минут. Бойцы первого взвода перекрыли дорогу между корпусами, перехватили нескольких беглецов.

Петюнин криво усмехнулся и двинулся на захваченную территорию.

И тут пронзительно взревел заводской ревун.

Разбросанные по территории стога поднялись на ноги и превратились в невиданных зверей. Похожие на серебристых медведей двухметровые в холке гиганты, перемещаясь с невероятной скоростью, с рёвом набросились на наёмников, которым оказалось нечего противопоставить такому противнику. На автоматные пули звери не реагировали, выстрел из гранатомёта животное разозлил, но и только, а второго выстрела не последовало, в следующую секунду гранатомётчик взлетел в воздух. Голова летела отдельно.

Рёв сзади заставил Сергея обернуться. Со всех сторон к месту боя мчались такие же звери. Петюнин, впервые в жизни не экономя силу, бросил в бегущее к нему чудовище огненный шар. Зверь, словно и не заметив, проскочил через огонь и махнул лапой. Двадцатисантиметровые когти, сорвав до предела усиленный щит, полоснули по плечу, отбросив Петюнина на несколько метров. Под ноги второму зверю.

Едм едь

[1] Строка из песни А. Мирзояна

Глава 2

Сознание возвращалось неохотно. Сначала появился гул. Не слишком громкий и условно ровный. То ли стая мух, размером с корову каждая, вилась где-то рядом, то ли просто шумела кровь в ушах.

Сквозь гул пробились неразборчивые голоса, потихоньку обретающие смысл. Говорили не на местном языке, на изначально португальский похожем весьма отдалено, и даже не по-английски. Балакали на великом и могучем в модификации Дикого Поля.

Харза осторожно втянул воздух. Запаха навоза, свинского дерьма, сгоревших вишнёвых садков, соломенных крыш хат, стоящих с краю и других ароматов, столь характерных для ридной батькивщины, не учуял. Воняло гнилыми джунглями, падалью и слоновьим помётом.

А значит, наёмник по-прежнему находился в краях, куда со времен Римской Империи цивилизованные народы несли свет свободы, братства, прав человека и гуманизма. Но достигли лишь того, что научили местных обезьян слезать с пальм и сразу хвататься за палку-стукалку. В идеале — за огнестрельную, но и ножами-мачетами неплохо справлялись. Получив призрачную независимость, стаи бабуинов носятся по джунглям и саваннам с автоматами Калашникова, паля по чудом уцелевшим здесь потомкам проклятых колонизаторов и соседним стаям бабуинов.

Колонизаторы общались с окружающим миром на изуродованных в разной степени португезе и инглише, а бабуины на собственных наречиях, кардинально отличающихся на соседних баобабах. По-русски здесь только матерились, еще и с сильным международным акцентом.

Судя по свободным рукам и витающим в воздухе миазмам, Харзу притащили в селение и бросили, мол, сам помрет, если еще не уже. Но ни помирать, ни оживать наёмник не торопился. Лежал, слушал густой, сочный, очищенный от местных извращений и мастерски выплетённый мат, напоминавший о временах давно забытых, когда Харза был обычным парнишкой, не помышлявшим о войнах, дальних странах и приключениях. Ну, не совсем обычным, конечно, но не профессиональным солдатом — точно.

Впрочем, воспоминания не мешали определять, кто, где, сколько, чем и как. Благо, все орали, нахватавшись местных привычек, решать спор не аргументами, а напором. И то, что он слышал, Харзе не нравилось.

«Похоже, отпрыгался, — мелькнула своевременная, но несколько неловкая мысль. — Их слишком много».

В непосредственной близости неполный десяток выходцев из Незалежной обсуждал, что надо сделать с пленным и в каком порядке. Двое спорили. Шестеро молчали и слушали, но в обсуждение темы вступать не спешили. Зато спорщики разошлись не на шутку.

Резкий, пронзительный, но чуть шепелявый голос требовал немедленной показательно жестокой казни недобитого чудовища, умудрившегося с одним автоматом, не пускать взвод величайших бойцов современности, усиленный бессчётным количеством бабуинов, туда, куда им так хотелось. Выходцам из Галиции, предпочитавшим защищать неньку Украйну подальше от донецких степей и русской армии и умудрившимся нарваться на какого-то монстра в Центральной Африке, кровь погибших туманила мозг, взывая к отмщению. А потому «на гиляку» и всё такое. И это они ещё не знали, что пленник — чистокровный «москаль». Тогда, наверное, градус предлагаемых развлечений взлетел бы до неописуемых высот.

Шепелявому оппонировал обладатель визгливого фальцета, от которого немедленно начали болеть уши. Не иначе, тембр голоса уходил за пределы слышимого диапазона. Визгун жаждал смерти вражины не меньше собеседника, но сначала предлагал поганца уговорить/подкупить/заинтересовать/завербовать, дабы научил всему, что умеет, или хотя бы чему-то полезному. Как он собирался за пару месяцев постичь науку, которую в Харзу вбивали всю жизнь, для рейдера оставалось догадкой. Как и то, как визгливый собирался выжить при попытке последующего убиения наёмника, или хотя бы дожить до этой попытки. А вот шепелявый оказался прозорливей, и опасался, что стоит отлежавшемуся Харзе добраться до ствола, как бравые вояки получат очередную кровавую баню. Но и его прозорливости не хватило сообразить, что ствол — условие желательное, но не обязательное.

Ещё хохлы даже не подозревали, что воевать стоит надлежащим образом, а не по понятиям. Пленного, пусть даже условно умирающего, следовало надёжно запереть или связать и поместить под нормальную охрану, а не бросить посреди расположения, приставив единственного раздолбая, больше следившего за прениями сослуживцев, чем за охраняемым объектом.

Под разгорающийся скандал Харза проверил собственное состояние. Сделать это без единого движения было непросто, но возможно. Убедившись, что оклемался достаточно, наёмник задёргался, словно в эпилептическом припадке, кашляя и выплёвывая темные сгустки.

— Очухался, сука, — обрадовался охранник, занося ногу для пинка по рёбрам пленнику.

Дальнейшее стало делом техники. Харза резким движением выбил опорную ногу придурка, роняя на себя. Падающее тело налетело кадыком на левый кулак пленника, в правой руке которого задёргался выдранный из кобуры неудачника «глок» с хлопьями ржавчины на фарфоре. Стрелял навскидку, но ни одна пуля не ушла «в молоко». Разучился промахиваться за десятилетия практики.

Поперхнулся на полуслове шепелявый, взвизгнул напоследок его оппонент, да и остальные захысныки ридной батьковщины на африканском фронте быстро закончились. А вот бабуины, до этого не решавшиеся подходить близко к белым сахибам, схватились за автоматы. Точностью они не страдали, но количество перешло в качество…

Мир исчез, а человек бесформенным белым облачком помчался сквозь непроглядную тьму, лишенную земли, неба, воздуха, света, звуков, запахов. Да всего лишенного! Он куда-то летел и понимал, что летит, хотя ничего не видел, не слышал, не чуял и не ощущал, кроме собственного облачного тела, которое и телом назвать язык не поворачивался. Хотя бы за отсутствием этого самого языка. И это было неправильно. Солдат не может быть бесформенным облачком, не способным даже постоять за себя. Боец ли русского спецназа или безродный наёмник, он должен обладать, как минимум, глазами, ушами, носом и языком. И зубами. Ими можно кусать и грызть врага.

Передняя часть облачка, уступая настойчивому желанию человека, приняла форму головы и сформировала всё необходимое в комплекте. Это обрадовало, но не сильно. Стоило продолжать.

— Руки! — потребовал он вслух, привыкая говорить свежеобразованным облачным ртом.