Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810 (страница 40)

Камень сыграл свою роль. Явив то ли чудо, то ли проклятие.

Луч, преломившись в хитроумной, дьявольской огранке камня, упал на портьеру. На ткани проступил четкий профиль Наполеона.

Однако там дрожала тень усталого, грузного человека с потухшим взглядом, загнавшего себя в капкан собственных амбиций. Бесконечно, безнадежно одинокого.

Световая кисть русского мастера проигнорировала парадный фасад, нарисовав изнанку — искалеченную душу великого завоевателя.

Глядя на эту тень, Жозефина ощутила влагу на щеках. Безвестный ювелир из варварской России разглядел то, что упустили льстивые живописцы и маршалы. Он увидел правду.

Услышав всхлип, Наполеон резко обернулся.

— Жозефина? — он сделал шаг навстречу.

Она мгновенно сжала кулак, пряча игру света.

— Ничего, сир. Дым от свечи… просто ест глаза.

Она шумно выдохнула.

— Мадам? — голос Аврильон выдернул ее обратно в оранжерею. — Вам дурно? Воды?

Открыв глаза, Жозефина обвела взглядом прекрасные и абсолютно равнодушные к людским трагедиям розы

— Нет, моя милая. Не дурно. Просто… знобит.

Взгляд упал на грудь, где под платьем, на цепочке, теперь висел перстень. Надевать его на палец она больше не рисковала, страшась новой порции правды, но само присутствие талисмана успокаивало.

Тот русский мастер был опасен. Он видел слишком много. Однако сейчас, в минуту полного краха, пришло осознание того, что возможно, он единственный в мире, кто способен её понять. Художник, умеющий запечатлеть самую суть уходящей натуры.

Шаль соскользнула с плеч на пол, но Жозефина даже не заметила.

— Оставьте меня, — бросила она фрейлине. — Хочу побыть одна.

Аврильон, поклонившись, тихо прикрыла за собой дверь. Посреди своего умирающего рая осталась стоять женщина, сжимающая в руке газетный лист — бумажный памятник её падению.

В голове, перебивая друг друга, стучали мысли об одном и том же. Россия. Ледяная бездна, сначала поманившая Наполеона союзом, а затем захлопнувшая двери перед его носом. Отказ в руке Великой княжны Анны был пощечиной, но брак с австриячкой стал ударом кинжала в спину. Приедь в Париж русская девочка, воспитанная в православной строгости, Жозефина, возможно, смирилась бы. Северная варварка не стала бы ей соперницей в сердце Императора. Но Габсбурги… Это было предательство всего, за что лилась кровь революции. Австрия всегда была врагом, и никакой брачный контракт этого не исправит.

Россия же… Страна, рождающая странных людей и еще более странные вещи.

Она снова предалась воспоминаниям. Вечер вскоре после Эрфурта — встречи королей, которую Наполеон, в своем ослеплении, считал триумфом. Он вернулся тогда возбужденный, шумный, одержимый перекройкой карты мира. Обозы ломились от даров: меха, пахнущие диким зверем и сыромятной кожей, малахитовые вазы и много всяких драгоценностей. Но носился он с одной-единственной безделушкой, которую держал на своем бюро, запрещая камердинерам даже сдувать с нее пыль.

— Идем, — позвал он ее в тот вечер. — Я хочу показать тебе дар брата Александра. Он назвал это «Улей Империи».

На столе, заваленном картами и депешами, возвышался предмет, укрытый бархатом. Наполеон сдернул ткань резким, театральным жестом фокусника.

Жозефина мало смыслила в механике, но безошибочно чувствовала красоту. И опасность.

Тишину нарушили три чистые, глубокие ноты, эдакий сигнал, от которого дрогнуло пламя свечей в канделябрах.

Он накрыл ладонью резной каменный цветок.

Ожидая привычного скрежета заводной пружины или боя молоточков, она напряглась. Но механизм сработал с пугающей плавностью. Стоило теплу императорской ладони коснуться, как черный, мертвый обсидиан начал светлеть, наливаясь изнутри густым янтарным жаром. Вещь ожила.

— Видишь? — Наполеон сиял, упиваясь символизмом. — Русский медведь несет мед французской пчеле. Александр признает мою силу. Он понимает, что Франция — это светило, греющее вселенную. Этот мастер… Саламандра, кажется? Гений. Он уловил мою суть. Я — созидатель. Я строю соты, в которые Европа будет послушно складывать свой мед.

Работа была изящна. На цветке сидела золотая пчела — эмблема, которую Бонапарт украл у древних Меровингов, чтобы оправдать свою власть.

— Александриты, — пояснил Наполеон, перехватив её взгляд. — Камень с Урала. Утром он зелен, как надежда, вечером — красен, как вино. Или как кровь врагов. Александр сказал, что это символ нашего союза: он переменчив, но драгоценен.

— Кровь… — слово сорвалось с губ, и холод пробежал по лопаткам. — Дурной знак для дружбы, сир.

— Ты везде ищешь предзнаменования, моя суеверная креолка, — рассмеялся он, но веселья в голосе не было ни на грош. — Смотри.

Он повел рукой, будто сгоняя в ее сторону воздух. Это был запах, который Жозефина, дитя острова цветов, не спутала бы ни с чем. Дух нагретого солнцем луга. Липа. Воск. Тяжелый, сладкий, обволакивающий аромат меда. Настолько реальный, что казалось, сейчас над ухом, угрожая жалом, загудит рой.

Жозефина смотрела на шкатулку. Медовый дух висел в кабинете плотным облаком, но теперь он казался ей приторным. Удушающим. Так пахнут цветы, которыми маскируют тление.

Наполеон стоял, выпятив грудь, уверенный в своей непогрешимости. Он видел в даре лесть. Покорность. Дань варвара цивилизатору.

Жозефина же видела иное.

Она видела камень, наливавшийся к ночи кровавым багрянцем. Видела пчелу, готовую ужалить.

Когда муж отвернулся к карте, проверяя диспозицию войск, она, повинуясь наитию, склонилась к «Улью». Ей показалось, что в глубине, под слоями камня и золота, работал скрытый механизм. Едва слышно. Ритмично. Неумолимо.

Стук анкерной вилки. Тик-так. Тик-так.

— Уберите ее, сир, — попросила она с мольбой в голосе. — Мне страшно. Этот запах… слишком сладок. От него мутится рассудок.

Наполеон бросил на нее раздраженный взгляд.

— Вечно ты выдумываешь, Жозефина. Это шедевр!

Он захлопнул крышку. Аромат исчез, словно его отсекли.

Покидая кабинет и плотнее кутаясь в шаль, она думала о том, что этот русский мастер был опасен.

Жозефина покинула сад и направилась в дом. Долетавший из Малого салона шепот напоминал возню мышей в сухой соломе. Фрейлины, склонившись над пяльцами, терзали новую жертву. Жозефина ловила обрывки фраз.

— Габсбургская губа, водянистые глаза и кожа в рябинах. Типичная немка.

— Говорят, холодна, как рыба на льду. Бедный Император! После нашей Жозефины, после истинно парижского шарма… получить в альков эту ледышку? Ей девятнадцать, а она еще играет в куклы.

— Зато ее чрево родит ему наследника. Корсиканцу нужна племенная кобыла с родословной от Карла Великого, а не любовь.

— Наследника? От австриячки? Половина Парижа плюнет в колыбель! Австрия — наш враг. Кровь Ваграма еще не впиталась в землю, гренадеры еще гниют в общих рвах, а мы должны кричать «Виват» их эрцгерцогине? Пляска на костях!

Жозефина криво усмехнулась. Её двор хранил верность не из любви, а из ужаса перед грядущим. Новая хозяйка Тюильри привезет с собой венский этикет, ханжество, немецкую скупость и свору иезуитов. Эпоха, когда золото текло рекой, а балы гремели до рассвета, заканчивалась. Наполеон решил стать легитимным монархом и ради этого готов был затянуть Францию в корсет старых порядков.

Подойдя к окну, она уперлась лбом в холодное стекло. Парк, заваленный снегом, был пуст.

Наполеон мнил себя Марсом. Он кроил карту Европы ножницами, как портной. Короли обивали пороги его приёмной, Папа Римский сидел в почетном плену. Но Жозефина, обладавшая звериным чутьем креолки, знала, что колосс шатается.

Испания. Проклятая «испанская язва», высасывающая соки из казны. Война, обещанная как легкая прогулка, обернулась бойней. Французских солдат резали в ущельях, травили вином в тавернах, стреляли в спину из-за угла. Маршалы грызлись, как псы, дезертиры бежали тысячами.

Блокада. Пытаясь задушить торговлю Англии, Бонапарт затягивал петлю на шее Франции. Порты Марселя и Бордо вымерли, мачты кораблей гнили у причалов. Сахар, кофе, хлопок стали роскошью. Буржуа, оплатившие возвышение Бонапарта, теперь угрюмо подсчитывали убытки в своих конторских книгах.

И Россия.

Брак с австриячкой — политический демарш. Пощечина Александру I. Наполеон требовал руки его сестры, Великой княжны Анны, но царь тянул время, ссылаясь на юность невесты и волю вдовствующей императрицы. Бонапарт, не привыкший ждать, воспринял это как личное оскорбление.

— Он мстит, — поняла она. — Берет в постель дочь Габсбургов, чтобы швырнуть это в лицо русскому царю. Показать, что может породниться с кесарями без его соизволения.

Но это означало, что Тильзитский мир разорван в клочья. Между империями остались обиды и амбиции. Это пахло войной, большой войной на Востоке, которая может стать могилой для Великой Армии. Наполеон не умеет останавливаться.

Жозефина потерла виски. Ей нужно думать о себе. О выживании в этом новом, мире.

Она положила ладонь на грудь, где укрылся перстень.

Григорий Саламандра.

Используя старые связи времен Директории, она действовала через Коленкура и своих тайных агентов. В Петербург летели приказы, пропитанные ядом женской мести. «Найти. Запугать. Спалить мастерскую. Если потребуется — устранить». Она жаждала стереть выскочку.

Покушения провалились. Поджог не удался, наемники сгинули без следа. А потом о ее «шалостях» донесли Наполеону.