Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810 (страница 37)

Я покинул гостиную Юсуповых в сопровождении Варвары. На ее лице читалось напряжение.

— Григорий Пантелеич? — тихо спросила она, держась за мой локоть. — Вы… договорились?

— Ударили по рукам, Варвара Павловна, — ответил я. — У нас новый заказ. Архангельское.

— Слава Богу, — выдохнула она.

Мы вышли на набережную. Морозный воздух вбил в легкие порцию чистого кислорода. Иван встрепенулся и спрыгнул в снег, распахивая дверцу кареты.

Мы забрались внутрь. Откинувшись на спинку, я ощутил, как пружина внутреннего напряжения наконец разжалась. Сделка состоялась. Я продал Юсуповым смысл жизни для их наследника, попутно связав их интересы с интересами Екатерины Павловны. Невидимый, прочный альянс — лучшая броня от возможного гнева Марии Федоровны.

Карета тронулась. Мы скользили вдоль канала, мимо спящих громад дворцов и редких, подслеповатых фонарей. Варвара мудро молчала, понимая, что мне требуется пауза. Идеальный партнер, чувствующий состояние компаньона лучше иного актера.

Глядя на проплывающий за окном город, я анализировал итоги дня.

Второй раз за сутки мне удалось задвинуть своего внутреннего ремесленника в дальний угол. Сначала — с тверским заводом: вместо того чтобы надувать щеки, изображая великого промышленника, я делегировал стройку, став стратегом, а не прорабом.

Теперь — Архангельское.

Князь предлагал карт-бланш. Золото, камни, славу. Чудо! Я мог возвести там второй Версаль, Янтарную комнату или механический сад, создать шедевр, который газеты Европы смаковали бы годами. Мечта любого творца — неограниченный ресурс и полная свобода самовыражения.

Тем не менее, я отказался.

Слава величайшего ювелира эпохи была принесена в жертву роли наставника для шестнадцатилетнего юнца. Свой прижизненный памятник тщеславию, я обменял на… безопасность? Влияние? Безусловно. Но прежде всего — на здравый смысл. История с «Древом Жизни» стала отличной прививкой от мании величия. Опыт показал, что не стоит дразнить судьбу слишком яркими эффектами.

Я выбрал путь серого кардинала, стоящего за троном — пусть и княжеским.

Странное удовлетворение накрыло меня. Кажется, я взрослел. Парадокс. Я уже глубокий старик, если приплюсовать годы прошлой жизни. Ан-нет, все равно «взрослею».

Внезапно карета дернулась — Иван натянул вожжи, пропуская встречный обоз.

Путь преградила пожарная процессия.

Четыре заморенные клячи, скользя копытами по льду, волокли громоздкую бочку на полозьях, выкрашенную в грязно-красный цвет. Рядом, понурив головы, брели пожарные. Следом трясся насос. Он был точь-в-точь такой, каким я с Кулибиным его создавали. Не умерло, значит, наше дело. Я даже заметил ряд новых деталей. Видимо, модернизировали как-то. Я невольно хмыкнул.

Грубые медные цилиндры, кожаные рукава, свисающие по бокам, словно кишки жертвенного животного, деревянные ручки, отполированные мозолистыми ладонями пожарных.

Пожарные проползли мимо, гремя ведрами и баграми, оставив в воздухе шлейф гари и мокрой шерсти.

Провожая их взглядом, я почувствовал, как на грани внимания, где-то на краю сознания пробежала интересная мысль. Я пытался поймать это чувство. И кажется получалось. Идея, мучившая меня с момента попадания в это время, внезапно обнажилась во всей своей красе.

Проект с Кулибиным. Сила, не знающая усталости.

Решение проблемы, терзавшей меня не первый год, лежало на поверхности.

Гениально в своей простоте.

Ответ все время был перед носом, перед глазами.

Губы сами собой растянулись в улыбке.

Вот оно. Недостающее звено.

— Григорий Пантелеич? — Варвара коснулась рукава, уловив перемену в моем настроении. — Вы улыбаетесь. Вспомнили что-то приятное?

Повернувшись к ней, я еще шире улыбнулся. В полумраке кареты мои глаза, наверное, лихорадочно блестели.

— Не вспомнил, Варвара Павловна. Изобрел.

— Что? Украшение? Гарнитур для княгини?

— Спасение, Варвара Павловна. Спасение.

Я снова посмотрел в окно, где в темноте растворялись красные сани. Варвара глянула с удивлением, но с расспросами лезть не стала.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза, позволив улыбке прилипнуть к лицу.

Я снова стал ювелиром. Правда, на этот раз я чувствовал, что выбранный камень — самый верный. Грандиозный проект был принесен в жертву, чтобы создать нечто, способное сберечь тысячи жизней. Достойный размен.

Карета катилась по Петербургу, а в моей голове уже рождались эскизы, схемы, чертежи. Я знал, что это сработает, я был в этом уверен. Но как же я не увидел эту возможность раньше?

Глава 18

Выбираясь из кареты, я находился в некой эйфории. В голове уже вращались эскизы нового проекта, которого можно было бы назвать: «Нучтожтытакраньшеневидел». Присутствие Варвары Павловны чуть успокаивало, не позволяя настроению улетать в стратосферу. Швейцар «Саламандры» в золоченой ливрее согнулся в поклоне, тяжелые дубовые двери распахнулись, выпуская навстречу ароматы кофе и дорогих духов. Я направился в тепло торгового зала, под привычный звон.

Из салона, будто ошпаренный, вылетел человек. Удар костлявым боком мне в плечо, сдавленный вскрик — и мы едва устояли. Папка под мышкой незнакомца раскрыла пасть, веером выплюнув бумаги на паркет, а деревянный ящик, прижатый к его груди, со стуком врезался в набалдашник моей трости.

— Простите! Бога ради, простите, сударь! — забормотал он, ползая у моих ног и суетливо сгребая листы.

Подцепив упавший на мой сапог лист, я ожидал увидеть долговую расписку, но в пальцах оказалась плотная бумага с планом местности. Тушь, твердая рука, почти ювелирная точность линий — работа не мальчика, но мужа. Однако поверх сухой канцелярщины кто-то набросал живые, дышащие эскизы: березы, ели, кустарник. Странный гибрид точности чертежника и глаза художника.

Передо мной же, переминаясь с ноги на ногу, стоял щуплый человечек в вицмундире с лоснящимися локтями — типичный «канцелярский воробей», выгнанный из-под теплой стрехи в зимнюю слякоть. Бледное лицо с высоким лбом и залысинами выражало сейчас такую растерянность, что хотелось дать ему платок.

За его спиной стояла пунцовая от смущения Настенька — одна из «девочек» мадам Лавуазье.

— Григорий Пантелеич! — всплеснула она руками. — Простите, этот господин… он настаивал, но я объяснила, что мастера не берут в починку… такое.

Чиновник выпрямился, крепче прижимая к себе злополучный ящик. Услышанное им невысказанное слово «хлам» явно ударило по самолюбию. На его лице виднелось тоскливое, профессиональное отчаяние человека, у которого ломался рабочий процесс, а прав на возмущение нет по табелю о рангах.

— Я понимаю, — устало и тихо произнес он. — Извините за беспокойство. Ошибся дверью. Видимо, мне здесь не место.

Попытавшись обойти меня, он крепче сжал папку, но я, протянул поднятый лист, преграждая путь.

— Вы обронили.

— Благодарю, — его пальцы схватили бумагу.

— Вы землемер? — я указал на план.

— Да, сударь. Служу при Лесном департаменте. Венецианов. Алексей Гаврилович, к вашим услугам.

Фамилия какая-то знакомая, но зацепиться было не за что. Может, купец? Нет, порода не та. Он снова дернулся к выходу, но я, повинуясь интуиции, положил ладонь ему на локоть.

— А что это такое, что так напугало мою помощницу?

Венецианов вздохнул, демонстрируя ношу. Складной этюдник из добротного ореха, пахнущий свежим лаком. Корпус сработан на совесть, но фурнитура…

— Этюдник, — пояснил он с горечью. — Столяр молодец, да петли поставил железные, какими в деревне сундуки обивают. Грубые, кривые, рвут дерево. А главное — крышка ходит ходуном. А ведь внутри — краски, лаки, склянки.

Он смотрел на ящик с такой болью, будто там лежали не расходники, а все сокровища мира.

— Я часто в разъездах, сударь. Тряска, дороги, телеги… Если перекосит или откроется — всё вдребезги. А краски нынче дороги. Одна склянка кармина — мое недельное жалованье. Надеялся, здесь, в «Саламандре», помогут. Поставят нормальные… Эх… Я готов заплатить… сколько смогу.

Он замолчал, понимая, что его «сколько смогу» в моем заведении не хватит даже на «здрасьте».

— Но мне сказали, вы оправляете алмазы, а не чините ящики. И они правы. Простите.

Он снова повернулся к выходу, сутулясь и оберегая свой ящик, как мать младенца, и тут я вспомнил.

Венецианов.

Я вспомнил где слышал эту фамилию. Русский музей, прохлада залов, огромное полотно, наполненное светом. «Гумно». Крестьяне на току, воздух, который, кажется, можно пить. Подпись: «Алексей Гаврилович Венецианов». Отец русского бытового жанра. Человек, который первым плюнул на античных героев ради простых русских лиц и создал свою школу.

Сейчас он всего лишь мелкий винтик бюрократической машины, копиист в Эрмитаже, мечтающий о высоком. Но я-то знал, кто передо мной. Отпустить его было бы преступлением. Не потому, что он станет великим, а потому, что я увидел в нем собрата по диагнозу — человека, любящего свое дело больше денег.

— Варвара Павловна, — обернулся я к спутнице. — Распорядитесь насчет чая. В мою мастерскую.

— В мастерскую? — брови Варвары поползли вверх. — Григорий Пантелеич, но вас ждут… Кулибин…