Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810 (страница 2)
Старый князь Куракин, кряхтя, преподнес икону Святого Николая в окладе, усыпанном изумрудами. Дорого, благочестиво и шаблонно. Императрица кивнула, коснулась оклада губами и передала икону статс-даме, даже не задержав взгляда.
Графиня Ливен — та самая, что шипела на Элен, — поднесла редкий фолиант: французский часослов XV века с миниатюрами. Изысканный ход. Мария Федоровна пролистала пару страниц, дежурно похвалила вкус дарительницы и отложила книгу.
Дары текли рекой. Шкатулки с жемчугом, фарфоровые вазы, золотые табакерки — все безупречно исполненное, запредельно дорогое и смертельно скучное. Мария Федоровна, пресыщенная роскошью с пеленок, принимала подношения с вежливым безразличием. Ей несли каноничные шедевры. Ее пальцы машинально теребили веер, взгляд скользил мимо лиц, не фиксируясь.
Очередь таяла. Мой пульс участился.
— Пора, — шепот Толстого вернул к действительности.
Нарышкин, сверившись со списком, повернулся в нашу сторону. Его взгляд нашел меня в тени колонны.
— Поставщик Двора Его Императорского Величества, мастер Григорий Саламандра!
Зал выжидающе уставился в мою сторону. Все помнили Гатчину. Все помнили малахитовую шкатулку и мои «фокусы» в салоне Волконской. От меня ждали шоу. Приучил, видать.
Сотни глаз сфокусировались на моей спине. Элен смотрела с надеждой и тревогой, сжимая веер. Юсуповы — с профессиональным интересом коллекционеров. А где-то в толпе равнодушно поглядывал Дюваль, наверняка молясь всем известным богам, чтобы мой механизм заклинило.
Шаг. Еще и еще. Поклон.
— Ваше Императорское Величество, — мой голос удивил даже меня, настолько он был спокойным. — Позвольте преподнести вам дар, созданный во славу вашего дома.
Сейчас или никогда. В этот кусок яшмы и золота впаяны моя репутация, титул, а значит и будущее.
Мария Федоровна подалась вперед. Маска скуки слетела. Императрица знала, что я умею ее удивлять. Она ждала.
Короткий жест Прошке. Бледный мальчишка подошел к столику, который поднесли лакеи. Его пальцы слегка дрожали, когда он ухватился за тяжелые золотые кисти.
Резкий рывок — и темно-синий бархат, шурша, соскользнул на пол, открывая то, что скрывалось под ним.
Глава 2
Зал выдохнул.
На столике темнела глыба уральской яшмы, обломок скалы. Сквозь камень, словно разрывая гранитную плоть, пробивалось дерево: золотой перекрученный ствол, извилистые ветви, тысячи мелких зеленых листьев. На концах побегов тяжелели плотно закрытые бутоны — золотые сферы, инкрустированные рубинами и сапфирами.
Конструкция застыла.
Сняв с подноса лакея тяжелый серебряный шандал, я шагнул к столу. Пламя, дрогнувшее от дыхания, лизнуло металл у корней. Пять свечей заняли свои позиции, и тепло начало невидимую работу.
Опершись на трость с саламандрой, я вижидающе смотрел на «Древо». Зал стих. Все взгляды прикипели к утесу, увенчанному золотым терновником.
Вдоль позвоночника проползла ледяная капля пота. Выдержит? Капризный биметалл — слоеный пирог, который мы калибровали неделями, — проходил сейчас главную проверку физикой.
Началось.
Едва уловимое движение, похожее на сквозняк. Эмалевый лист на нижней ветке дрогнул. За ним второй, третий. По металлической кроне прошла судорога жизни. Повинуясь термодинамике, листья начали плавно изгибаться, поворачиваясь к источнику тепла — к свечам. Мертвый металл задышал.
По рядам пробежал шелест, напоминающий пробуждение весеннего сада. Золотые ветви тянулись к солнцу, оживая в реальном времени.
Впрочем, это была увертюра.
Из недр яшмы донесся сухой скрежет шестеренок, тут же перекрытый хрустальным перебором колокольчиков. Скрытое сердце механизма забилось.
Рубиновый бутон на ветке великого князя Александра вздрогнул. Лепестки разошлись с грацией настоящего цветка, являя в сиянии эмали юный, серьезный профиль наследника. Следом вспыхнул сапфир на ветке Константина. Затем — Николай, Михаил. Дерево зацвело лицами. Живые миниатюры смотрели на свою мать, на бабушку, улыбаясь ей из золотых гнезд. Это было задумано при первом запуске, потому и не проверялось в лаборатории.
— Ваше Величество, — мой голос выдал волнение. — Механика принадлежит мне. Однако души этих портретов рождены кистью истинного гения. Орест Кипренский. Прошу запомнить это имя. Без его глаза и руки мой металл остался бы просто дорогим ломом.
Толпа зашелестела, передавая имя художника. Теперь Кипренского знали.
Мария Федоровна подавшись вперед, вцепилась пальцами в подлокотники. Глаза расширились: перед ней сияла ее семья, собранная воедино.
Настало время финала.
Центральный, самый крупный бутон под императорской короной пришел в движение, под нарастающий звон курантов. Воздушный тормоз работал безупречно, удерживая лепестки от резкого рывка.
Золото разошлось, обнажая сердцевину.
Эмалевый овал явил не величественную вдову, привычную двору. С миниатюры смотрела юная принцесса София Доротея Вюртембергская, кем она была сорок лет назад, впервые ступив на русскую землю: никаких морщин и тяжести прожитых лет. Только свет, казавшийся давно погасшим.
Зал ахнул. Старые фрейлины прижали платки к глазам, и даже у циничных кавалергардов вытянулись лица. Удар пришелся в самое сердце. Напоминание о молодости, о том, что время властно над телом, но пасует перед памятью.
Императрица округлила глаза. Губы ее дрогнули, сбрасывая маску монарха. Она снова стала той девочкой, Софией. Рука потянулась к механизму словно во сне. Пальцы невесомо коснулись раскрытого лепестка.
— София… — прошептала она.
Есть. Сквозь броню этикета — в самую суть. Она получила зеркало времени, жестокий подарок, пожалуй.
Зал взорвался овациями. Люди хлопали яростно, искренне.
Напряжение позволило мне наконец выпрямиться рядом со своим творением. Прошка, пунцовый от волнения, сиял, расправив плечи. Сегодня он выиграл не меньше моего.
Я поклонился Императрице. Она все еще смотрела на портрет, не в силах оторваться. Такой подарок в кладовую не отправят. Он пропишется на ее столе до последнего дня.
Мой «дворянский проект» сработал.
Батистовый платок коснулся уголка глаза императрицы. Спина выпрямилась. Секундная слабость растворилась без следа. Передо мной снова сидела хозяйка Гатчины.
Подавшись вперед, она начала внимательно рассматривать древо. Любование сменилось жесткой инвентаризацией.
Взгляд Императрицы скользил по золотому плетению.
— Александр… Константин… Николай… — губы беззвучно перебирали имена. — Михаил…
Она узнала каждого. Каждую черточку, переданную кистью Кипренского. Однако внимание быстро сместилось с портретов на «спящие почки» — закрытые бутоны, оставленные мной на будущее.
Ноготь постучал по одной из таких сфер на ветке Константина. Затем переместился к Николаю.
Внутри все скрутило узлом. Я ведь заложил в механизм мину замедленного действия. Зная историю и количество детей, отмеренных судьбой каждому из сыновей, я оставил ровно столько мест, сколько требовала сама история. Это был мой автограф человека из будущего, послание вечности.
Вот же… Я недооценил ее.
Мария Федоровна была главой клана, ей были известны диагнозы лейб-медиков, шепотки за закрытыми дверями и температура в супружеских спальнях.
Указательный палец остановился на ветке Константина. Наследник. Короткие побеги, ни одной почки. Семейные дрязги и нежелание иметь законных наследников, отлитые в золоте.
Следом — Николай. Третий сын, теоретически далекий от престола. Но здесь металл бушевал: мощная, раскидистая ветвь, гроздья закрытых сфер. Демографический взрыв.
Мария Федоровна прищурилась. Взгляд потяжелел, сравнивая пустоцвет цесаревича с пугающим плодородием «запасного». Кажется все это превратилось в политический прогноз.
Наконец, Анна. Младшая дочь. Изящная, красивая ветвь из пяти отростков. Ни одной почки.
Императрица медленно подняла голову. Взгляд, встретившийся с моим, заставил бы споткнуться кавалергарда.
Жест — «ближе».
Я подошел к креслу. Воротник фрака вдруг стал тесным. Мир сжался до размеров ломберного столика.
Мария Федоровна не стала повышать голос. Она просто смотрела, и в этом взгляде недоумение мешалось с подозрением.
— Занимательная арифметика, мастер, — произнесла она тихо, но с мрачной интонацией. — Весьма… избирательная.
Палец снова коснулся ветки Николая.
— Вы щедро одарили моего третьего сына. Чересчур щедро. Откуда такая уверенность? В то время как наследник…
Фраза повисла, но ноготь выразительно цокнул по скудной ветке Константина.
— А здесь… — рука скользнула к пустоте Анны. — Вы решили, что эта ветвь засохнет?