Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Отряд (страница 48)

— Вот так, — прошептал я себе под нос. — Один — для рождения, другой — для явления.

В этот миг наверху хлопнула дверь, и по ступеням загрохотали шаги. Всякое вторжение в такой час кажется преступлением, но голос Прошки заставил меня насторожиться:

— Григорий Пантелеич! Почта! Из Твери!

Прикрыв личник холстиной, я принял письмо. Запыхавшийся Прошка стоял на пороге.

В мастерской внезапно стало зябко. Сломав печать, я узнал манеру письма Беверлея: тревога в его строках читалась именно потому, что он совершенно не умел заламывать руки на бумаге.

«Ее высочество Екатерина Павловна приглашена в Петергоф к именинам вдовствующей императрицы. Двадцать второе июля».

Я перечитал строку. В России подобные приглашения в перчатках всегда означали приказ. Беверлей писал прямо: двор жаждет видеть великую княгиню после несчастья. Мария Федоровна прикрывается материнским долгом, но на деле Петергоф готовит смотр. Свет желает измерить масштаб беды и оценить ее. Жестковато мать со своей дочерью, как мне кажется.

Согласно письму, княгиня пребывала в глубоком унынии и твердо намерена была ехать под самой плотной вуалью.

А вот это странно. Екатерина не писала мне гневных писем о том, что мне надо торопиться. Она просто дала мне волю. Доверяла? Не знаю.

Двадцать второе июля. Дорога, примерки, тонкая подстройка механизмов, футляры… Время поджимало. Мне требовались оба личника: один на лице, другой в запасе, и оба должны быть доведены до совершенства.

Я вновь подошел к бюсту и убрал холстину, проигнорировав восхищенный воозглас ученика. Белый гипс, серебряный блеск готовой вещи и чернильные строки из Твери сложились в единую композицию.

Проведя пальцем по золотой искре на натяжителе, я отчетливо представил то, что ждало нас впереди. Петергоф, летний свет, лорнеты, впивающиеся в лицо, злой мужской интерес и женская жалость, в которой всегда поровну сочувствия и злорадства.

Екатерина окажется в центре этого круга либо побежденной под слоями вуали, либо новой силой.

Выдохнув, я притянул к себе личник. Начнем.

Глава 22

— Лампу ближе, — я указал Прошке на край верстака. — И внимательнее будь. Работа тонкая.

Мальчишка молча пододвинул свет. Из темноты вынырнул белый гипс, рядом — зажатое пинцетом письмо Беверлея. Времени оставалось в обрез, а задача стояла такая, что любой ювелир этого времени перекрестился бы и сбежал. Но не я.

Я приладил первый каркас к гипсу. В голове уже крутилась раскладка: как пустить ветвь, где прихватить металл, чтобы он не выглядел чужеродным наростом.

Для первого варианта я выбрал золото, приглушенное, теплое. Я уже взял тонкую полоску, примерил ее вдоль скулы, когда рука сама замерла у подбородка. Что-то было не так.

Я несколько раз повернул голову бюста влево, потом вправо. Личник прилегал идеально. Слишком идеально для живого человека. Ошибка вылезла сама собой: гипс не имеет мимики, а Екатерина Павловна не будет сидеть истуканом.

— Прошка, иди сюда. Видишь эту складку под ухом?

Он ткнулся носом в верстак.

— Вижу.

— Теперь представь: она резко поворачивает голову. Тут кожу натянет, тут челюсть чуть уйдет вниз. Крепление на ухе возьмет одно движение, а дужка у брови — другое. Ну? Что будет?

Малый помедлил, соображая.

— Сорвет ее? — наконец выдал он.

— Обязательно сорвет. Прямо посреди бала, на глазах у всего двора. И вместо украшения получится кровавый порез.

Прошка шумно втянул воздух. Я и сам почувствовал, как по спине пробежал табун ледяных сороконожек. Чуть не облажался на элементарной эргономике. Нельзя сажать живую вещь на жесткий скелет. Она должна дышать, уступать каждому жесту и возвращаться на место. Иначе никак.

— Давай коробку часовщика, — скомандовал я.

Шкатулка с мелкими винтами и пружинками оказалась передо мной. Я высыпал содержимое на стол. Здесь иной раз и микрона достаточно, чтобы вещь легла как влитая. Первый собранный узел пошел рывком. Второй — слишком грубо. На третьем я наконец поймал нужный ход. Короткая втулка, спрятанная внутри декоративного элемента, и тонкая пружина. Один такой компенсатор я поставил за ухом, второй — у скулы. Нагрузка на бровь сразу исчезла.

Я выхватил деталь и покрутил перед самым носом.

— Туговат, — буркнул я. — Виток укоротить надо. И кожух нужен, а то пудра попадет — заклинит механику.

Я укоротил пружину, и сочленение заработало плавно, почти незаметно.

Собрал заново каркас, я резко крутанул голову Екатерины. Металл у щеки чуть подался, пружина отыграла натяжение, и личник тут же вернулся на место.

— Теперь порядок, — я вытер пот со лба. — Можно и красоту наводить.

На следующий день я взялся за отделку. Первый личник я решил сделать «теплым». Тонкий золотой лист, штихель, резцы. Я вырезал молодую лозу. Лист за листом, жилка за жилкой. Золото ложилось поверх серебряной основы, скрывая механику. Там, где прятались втулки, я сделал листья крупнее. На сочленения посадил крошечные серебряные капли.

— Роса, — пояснил я Прошке. — Не люблю я эти дамские «слезы». Пусть будет утренняя роса.

Затем пошла матовка. Это самый опасный момент. Передавишь — выйдет мертвечина. Недоберешь — получится дешевый блеск. Я оставил листья матовыми, а только самые края тронул полировкой. Теперь они ловили свет свечей в движении, создавая иллюзию жизни.

Когда личник сел на гипс, лицо сразу преобразилось. Шрам никуда не делся, но теперь он не пугал. Взгляд шел вдоль золотой нити, цеплялся за серебряную каплю, уходил к брови.

— Как живой, — выдохнул Прошка.

— Для близкого разговора пойдет. Когда ей нужно быть не грозной княжной, а женщиной.

Но мне нужен был и второй вариант. На его создание ушло еще дней десять. Здесь я выбрал другой язык: платина, белое золото, холод. Тверь просилась в металл — Волга, лед, жесткая власть. Я повел рисунок ледяными гребнями.

Камни выбирал долго. Горный хрусталь — для прозрачности. Аквамарины — для глубины. Бриллианты использовал скупо, только на острых углах, чтобы кололи глаза случайному зрителю. Самой сложной стала капля у брови. Я огранил ее длинным узким шипом. Под лампой этот шип будто предупреждал об опасности.

Я поставил оба изделия рядом.

Слева — золото, лоза, мягкий свет.

Справа — белый холод, платина и ледяной шип.

— Два ответа на одну беду, — тихо сказал я.

— И какой ей отдадим? — Прошка во все глаза смотрел на сокровища.

Я взглянул на письмо из Твери, потом на свои руки, измазанные пастой для полировки.

— Хороший вопрос, Прошка. Хороший.

Я закрыл глаза, чувствуя, как гудит усталостью тело.

Времени на самолюбование не осталось: требовалось упаковать оба изделия так, чтобы ни одна золотая ветвь, ни один компенсационный узел не пострадал от тряски на дорогах.

Для футляров я самостоятельно вырезал специальные ложементы из мягкой пробки, обтянув их плотным бархатом. Каждый изгиб личника должен был сидеть в своем гнезде плотно и без малейшего люфта. Рядом в кофр отправился походный набор инструментов: ювелирный ключ для тонкой подстройки механизмов, несколько видов пинцетов, запасные винты, иглы и мотки натурального шелка. Отдельно в небольшую склянку я набрал очищенный спирт, добавив к нему лоскуты мягкой кожи для финишной протирки металла. Роскошь при дворе начинается с идеального порядка в вещах мастера.

Прошка стоял рядом, едва дыша. В его глазах читался почти религиозный трепет, пока он запоминал порядок укладки.

— Малый ящик держи отдельно, — я передал ему футляр с инструментарием. — Из рук не выпускай, даже если небо на землю упадет. В любой суматохе люди первым делом хватаются за то, что блестит, а нам важнее сохранить то, что работает.

Мальчишка со всей серьезностью перехватил ношу, прижав ее к груди, и выразил готовность коротким движением головы. Он вышел. Я же, чуть подумав, все же взял одну вещицу, которую, как я надеялся, не придется использовать.

Во дворе уже подали карету. Иван замер у дверцы, напоминая скалу — ни одного лишнего жеста и полная сосредоточенность на задаче. От его невозмутимого вида на душе становилось спокойнее. Короткого взмаха хватило, чтобы он подхватил большой кофр. Иван нес драгоценный груз с такой осторожностью, словно в его руках находилось хрупкое будущее всей империи.

Экипаж тронулся, мерно покачиваясь на мостовой. Глядя в окно на проплывающие мимо серые фасады, я почувствовал укол совести. Суматоха последних недель заставила меня на время выпустить из поля зрения Федора Ивановича Толстого. А ведь «Американец» был именно тем человеком, которого нельзя оставлять без присмотра. Такие личности либо становятся фундаментом твоего дела, либо сгорают в нелепом скандале или очередной картежной драке, исчезая в первой же подвернувшейся долговой яме.

В моем понимании Толстой должен был стать стержнем будущей организации. Мне требовалась команда профессионалов, где у каждого своя четкая роль. Федор Иванович в эту схему идеально вписывался. Решив для себя, что займусь им сразу после возвращения, я немного успокоился. Сперва — визит к княжне, потом — формирование своего «отряда».

Петергоф был красив, этого не отнять. Но при этом, чем ближе мы подъезжали к дворцовому комплексу, тем плотнее становились кордоны. Гвардейцы в парадных мундирах стояли буквально на каждом углу: у проездов, ворот и даже на садовых дорожках. Военная дисциплина здесь явно вытесняла привычную придворную расслабленность. Большой двор по-прежнему любил зеркала и свечи, однако охранял их теперь так, словно готовился к затяжной осаде.