Виктор Гросов – Ювелиръ. 1810. Отряд (страница 2)

Тропинка вывела к зданию на отшибе, у самой кромки реки, где ветер выдувал любой застой. Лазарет. Вотчина доктора Беверлея.

Здесь не было привычной вони гниющих ран, старых бинтов и безысходности. Воздух звенел агрессивной, медицинской чистотой: хлорка, спирт, свежеструганное дерево. На пороге, вытирая руки белоснежным полотенцем, возник сам хозяин — в простом полотняном пятнистом фартуке. Мы с ним настолько сблизились, что даже допускали шуточки в адрес друг друга.

— А, Саламандра, — проворчал он, щурясь на солнце. — Явился-таки. Полюбоваться на свои порядки? Или проверить, кипячу ли я воду?

— Как успехи, Фома Фомич? — я пожал руку. — Пациенты не бунтуют?

— Успехи… — он хмыкнул, расправляя усы. — Твоя система — сущая каторга, доложу я тебе. Заставить русского мужика мыть руки перед едой — все равно что медведя арфе обучать. Сопротивляются, крестятся, плюются, дескать, «благодать смываю».

В его обычно насмешливых глазах мелькнуло уважение.

— Но черт побери, это работает, Григорий! Работает! За три месяца — ни единого случая кровавого поноса. Никакого тифа. Даже простуд меньше обычного, несмотря на гнилую весну. Раны затягиваются чисто, без нагноения. Твои спиртовые повязки — жгут, орут благим матом, но заживает!

— А Борис?

— Борис… — Беверлей покачал головой, словно не веря собственным записям. — Мальчишка здоров как бык. Осматриваю еженедельно, как и договаривались, хоть он и рычит. Сердце ровное, легкие чистые — ни хрипов, ни свиста. Ест как волк, после тренировок спит как убитый. Твоя диета, твоя вода, режим… Признаюсь, не верил. Считал блажью богатых. Но цифры не врут.

Он извлек из кармана пухлый блокнот в кожаном переплете и помахал им.

— Фиксирую всё. Каждый случай. Температуру. Вес. Выйдет любопытный трактат: «О влиянии гигиены на выживаемость в условиях русской усадьбы». Академия, конечно, засмеет, скажет, ерундой занимаюсь, но факты — вещь упрямая.

— Да пущай смеются. Главное, он жив. И все работает.

— Работает, — согласился доктор. — И знаешь что? Мне это по вкусу. Здесь у меня поле для экспериментов, о котором в Петербурге я мог только мечтать. Там — этикет, интриги, лечение титулов, а не людей. Здесь — наука. Я даже своих натаскал твои жгуты накладывать. Получается. Хоть и неучи, а руки прямые.

Я вгляделся в его лицо. Циник, лейб-медик, привыкший к дворцовым шепотам и капризам фавориток, нашел свое призвание в этой глуши. Сам того не осознавая, он строил медицину будущего.

— Спасибо, Фома Фомич. Ты делаешь великое дело.

— Иди уже, — буркнул он, пряча смущение. — У меня обход. И воду проверить надо, опять, вчера ее из реки натаскали, ироды.

Возвращаясь к дворцу, я ощущал, как внутри разливается спокойствие. План работал. Тверь строилась, Архангельское превращалось в базу, люди заняли свои места в строю. Я создал механизм, способный функционировать автономно, без моего ежеминутного надзора.

Вдали от визга пил, строительного грохота и командного рыка Толстого, тишина казалась странной. Идеальное время для мыслей о том, что осталось за сотни верст отсюда, в туманном гранитном Петербурге.

Мария Федоровна. Ее образ заслонил собой яркое майское солнце. Я вспомнил сцену нашего последнего разговора перед отъездом. Гатчина, уютный кабинет с камином, где меня когда-то отчитывали за «политический» урок физики. Только уют выветрился.

Ни гнева, ни прямых угроз, ни материнских наставлений.

— Мы понимаем вашу занятость, мастер, — произнесла она, не отрываясь от письма. Бумага в ее пальцах даже не дрогнула. — Лавра, Тверь, теперь Москва… Вы стали незаменимы для слишком многих.

Тон оставался безупречно вежливым, отшлифованным до блеска, однако ухо безошибочно уловило фальшь. Сквозь маску заботы проступало: «Ты слишком самостоятелен. Слишком влиятелен. Ты вышел из-под контроля».

— Посему, — продолжила она, наконец удостоив меня взглядом прозрачных, как зимняя стужа, глаз, — график занятий с Великими князьями пересмотрен. Еженедельные визиты — непозволительная роскошь для вас, да и для них. У мальчиков полно иных забот: латынь, Закон Божий, танцы, фехтование… Одного визита в месяц будет достаточно. Поддержите интерес к механике, но не отвлечете от главного. От долга.

Я поклонился. Принято.

— Как будет угодно Вашему Величеству.

Официально — монаршая забота о моем времени. Фактически — мягкая опала, бархатная, удушающая. Меня отодвигали от ушей и душ наследников. Вид Николая, ловящего каждое мое слово, или Михаила, загорающегося от новых идей, внушал ей ужас. Страх, что я вылеплю из них не тех монархов, которых она желала видеть. Что дам им инструменты, способные разрушить ее мир.

Но существовала и другая причина. Та, о которой молчали стены. «Древо Жизни».

О нем — ни слова. Спящие почки, пророчество, число внуков, пустая ветвь Анны — все это кануло в ледяное молчание, превратилось в зону отчуждения. Однако забвением здесь и не пахло. Каждая деталь ночного разговора, каждое неосторожное слово отпечатались в ее памяти намертво. Само «Древо» перекочевало в опочивальню — Нарышкин, падкий на звонкую монету, подтвердил догадку.

Каждый вечер, перед сном, она смотрит на него. Считает ветви. Сверяет мою «симметрию» с реальностью. Любое недомогание детей, любая радость заставляют ее вздрагивать, вспоминая мой золотой прогноз.

Я превратился для нее в живое memento mori. В человека, заглянувшего за кулису бытия и прочитавшего сценарий. Это знание — или то, чем она наделила меня в своем страхе — делало меня опасным. Не заговорщиком, но вестником рока.

Хрупкое доверие, возникшее после истории с кольцом, рассыпалось в прах. На его месте выросла стена параноидальной настороженности.

Она наблюдает. Ее взгляд ощущается даже здесь, в Архангельском. Она ждет ошибки. Ждет, когда удача изменит мне, чтобы понять: кто я? Шпион? Чернокнижник? Или просто гениальный выскочка, возомнивший себя равным богам?

Спасало лишь одно: я оставался нужен.

Нужен Церкви — Митрополит Амвросий молился на мои лампы в ожидании новых чудес. Нужен Юсуповым — как последняя надежда на спасение рода. Нужен Екатерине Павловне — для строительства ее завода-манифеста. И нужен Александру — Император радушно принял нас с Кулибиным и внимательно слушал о планах на тверской завод. Обещал помочь при надобности.

Эта сложная паутина обязательств и надежд удерживала на плаву. Просто так убрать меня, не вызвав гнева сына, дочери и влиятельнейшего клана Империи, Мария Федоровна не могла. Я стал фигурой, которую нельзя сбросить с доски без последствий. Узлом, который проще терпеть, чем рубить.

Признаться, это охлаждение даже радовало.

Избавление от еженедельных поездок в Гатчину, от необходимости взвешивать каждый слог, опасаясь ляпнуть что-то «из будущего», принесло облегчение. Здесь, вдали от всевидящего ока вдовствующей Императрицы, от душных коридоров Зимнего, дышалось свободнее.

Архангельское пахло рекой и лесом, а не пудрой и интригами. Здесь я был не временщиком, а творцом. Строил, а не плел заговоры.

— Пусть наблюдает, — прошептал я, и ветер унес слова к реке. — Пусть ждет. Повода я не дам. Моя защита — результат. Подозрения разобьются о факты.

Взгляд упал на руки. Пальцы заныли, соскучившись по тонкой работе. По прохладе металла, по сопротивлению камня. Политика, стройка, стратегия, воспитание принцев — все это важно, но выматывает душу, иссушает ее до дна.

Размышления прервал знакомый раскатистый бас.

— Григорий!

На верхней площадке, небрежно опершись на колонну, дымил трубкой граф Толстой. Никакого мундира — простая полотняная рубаха, бриджи, заправленные в сапоги. Выглядел он уставшим, но довольным, словно только что загнал до полусмерти роту новобранцев и наслаждался эффектом.

— Федор Иванович, — кивнул я, преодолевая последние ступени. — Как успехи на фронте?

— Твои «волкодавы» — звери, — хмыкнул он, выпуская клуб дыма. — Гоняют молодежь так, что те уже забыли собственные имена. Борис сегодня лично прошел полосу препятствий. И знаешь что? Устоял. Даже дыхание не сбил. Твоя каша и режим творят чудеса.

— Рад слышать.

— Но ловил я тебя не за этим, — Толстой выбил трубку о каблук. — Новость есть. Приятная.

— Неужели Наполеон капитулировал?

— Бери выше. Обоз пришел. Из Петербурга.

Я застыл на полушаге.

— Мой обоз?

— Твой. Четыре подводы под брезентом. Охрана злее, чем у казны. Требовали мастера Саламандру. Велел разгружать у восточного флигеля, как ты и просил.

Сердце пропустило удар. Наконец-то. Я ждал этого момента с тех самых пор, как мы ударили по рукам с Юсуповыми.

Еще обсуждая детали переезда в Архангельское, я выдвинул жесткое условие: мне нужна не просто комната, а полноценная мастерская. Лаборатория, напичканная по последнему слову моей техники, где можно работать с металлом, камнем, оптикой и химией. Место, где я буду не стратегом и не лекарем, а Ювелиром.

Борис тогда загорелся мгновенно: «Конечно, мастер! Вы получите восточный флигель. Я читал, художникам нужен правильный свет. Мы перестроим его под вас, сделаем вытяжку, укрепим полы. Это будет ваша цитадель».

И вот — «игрушки» прибыли.

— Идем, — бросил я Толстому, мгновенно забыв об усталости и мрачных мыслях об Императрице. — Я должен это видеть.

Обогнув дворец, мы вышли к восточному флигелю. Небольшое, отдельно стоящее здание, соединенное с главным корпусом галереей, обещало идеальное уединение.