Виктор Гросов – Ювелиръ. 1809. Наставник (страница 15)

Взяв лист бумаги, князь быстро что-то начертал пером.

— А это, — он протянул мне сложенный листок, — мой личный подарок. Вексель на предъявителя.

Взгляд уперся в цифры. Семьдесят тысяч. Эквивалент нескольких имений с душами.

— Я… благодарю вас, Ваша Светлость.

— Оставим сантименты, — отмахнулся он. — Теперь, если позволите, перейдем к другой теме. К тому… проклятию. Элен в общих чертах описала случай с племянником. Нас интересуют детали. Как вы поняли? Что именно сделали? Надеюсь, обошлось без черной магии?

И я начал лекцию. Спокойно, методично, словно перед студентами-первокурсниками. Оловянные солдатики, свинцовая пыль, характерная синяя кайма на деснах. Симптомы, которые невежественные лекари списывали на божью кару или порчу, обрели химическое обоснование. Я объяснял, как тяжелый металл проникает в кровь, отравляя нервную систему, вызывая апатию и помутнение рассудка. Стараясь избегать сложной терминологии, я бил фактами.

Они слушали, боясь пропустить слово. Мистика рассыпалась в прах под натиском науки. Жуткое родовое проклятие мутировало в банальную бытовую интоксикацию, поддающуюся профилактике и лечению.

— Так просто… — задумчиво произнесла княгиня, когда я закончил. — И так страшно. Сколько же детей загубили эти невинные игрушки…

Доверие было завоевано окончательно. Я не только предъявил им механическое чудо, но и демонтировал один из их главных страхов.

— Что ж, мастер, — князь поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Не смеем вас больше задерживать. Вы явно утомлены. Однако надеемся, что это не последняя наша встреча. Двери этого дома для вас открыты.

Откланявшись, я покинул зал, ощущая спиной их взгляды.

Элен осталась у Юсуповых. Прощаясь в вестибюле, под тяжелым взглядом фамильных портретов и живых лакеев, она позволила себе лишь мимолетное касание моей руки. Она чуть приподнялась на цыпочки, словно поправляя мне воротник, и ее губы оказались у самого уха.

— Князья жаждут подробностей про Николя, — едва слышный шепот, обжигающий кожу.

Я едва заметно кивнул. Элен отстранилась, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то совсем не светское, теплое и настоящее, предназначенное только мне.

— Не забывай меня, — шепнула она.

Дорога до усадьбы пролетела как в тумане. Вернувшись домой, поднялся в свою комнату. Ночь вступала в свои права. Я богат, признан. Надо мной, словно два исполинских крыла, распростерли свою защиту два мощнейших клана Империи — Романовы и Юсуповы. Казалось бы, живи и радуйся, пей шампанское и считай доходы.

Но расслабляться нельзя. Я знал будущее.

В голове, словно заезженная пластинка, крутились мысли о завтрашнем дне, о Гатчине. Николай и Михаил.

Будущий Император, в чьих руках окажется скипетр одной шестой части суши, и будущий главный артиллерист.

Я заложил руки за голову, глядя в темный потолок. Я все время работал с материей — превращал идеи в золото, создавал вещи, менял обстоятельства. Но с наследниками я начну лепить саму Историю.

Каким я должен войти к ним? Строгим ментором? Скучным дядькой с указкой, бубнящим прописные истины? Нет, это путь в никуда. Таких учителей у цесаревичей сотни, и они забывают их имена, едва закрыв дверь классной комнаты.

Я должен стать для них кем-то иным. Авторитетом, который возвышает, волшебником, который приоткрывает завесу тайны над устройством мироздания.

Мои губы тронула легкая улыбка и я, наконец, провалился в сон.

Глава 7

Подпрыгивая на ухабах, карета с натужным скрипом остановилась в тени Гатчинского дворца. Нависающая громада давила казарменной геометрией павловских времен: серый камень, лишенный всякой игривости, словно унтер-офицер перед генеральским смотром. Опираясь на трость, я тяжело выбрался на влажную брусчатку. В нос ударил резкий запах прелой листвы — утренний воздух здесь казался кристально чистым, заставляя спину невольно выпрямляться.

Позади, у повозки, уже возились Ваня и двое нанятых мужиков. Кряхтя и злобно шипя друг на друга, они извлекали на свет божий мой «троянский конь» — громоздкий, окованный потемневшей медью сундук. Наблюдая за их возней, я ощущал себя диверсантом, готовящим снаряжение перед высадкой в тылу врага. В деревянном чреве ящика покоилось разрушительное для архаичных устоев этого века нечто — чистое, беспримесное знание.

Дежурный офицер, с выражением вселенской скуки и полным отсутствием интереса к жизни, мельком сверился с подорожной и махнул рукой к неприметному боковому выходу в парк. Там, на аккуратно выметенной гравийной дорожке, под сенью старых, остриженных под куб лип, меня уже поджидал главный экзаменатор. Некий генерал Матвей Иванович Ламздорф.

Он казался ожившей прусской гравюрой времен Фридриха Великого. Мундир, затянутый до хруста ребер, сидел на нем как влитой, а вместо модного французского парфюма от его превосходительства разило казенным сукном и воском. Мне он сходу не понравился и это явно взаимно. От него веяло специфическим могильным холодом, который источает абсолютная власть, не терпящая возражений. Скользнув по мне блеклыми, водянистыми глазами и не удостоив лицо даже секундной задержки, Ламздорф перевел взгляд на сундук. Тяжелый ящик как раз опустился на гравий, вызвав на лице генерала гримасу, в которой без труда читалось: «Очередной шарлатан, пролезший в альков истории через дамскую прихоть».

— Вы — мастер Саламандра? — его голос скрипнул, напомнив звук несмазанных петель.

— К вашим услугам, ваше превосходительство, — я слегка поклонился, опираясь на трость.

— Мои услуги вам не потребуются, — отрезал он, даже не пытаясь скрыть раздражения. — А вот ваши здесь неуместны. Что это за хлам?

Палец, обтянутый белой лайковой перчаткой, брезгливо ткнул в сторону моего багажа.

— Это реквизит для занятия, генерал. Учебные пособия, необходимые для наглядности.

— Пособия? — уголок его рта дернулся в кривой усмешке, и складка на щеке стала жестче. — Я полагал, их императорским высочествам преподают науки, а не ярмарочные фокусы. У великих князей сейчас по расписанию латынь. Грамматика, склонения, спряжения. То, что укрепляет ум и формирует дисциплину. А ваши… сундуки нарушают утвержденный режим.

Не знаю как какой-то сундук может нарушать режим, но я не стал спорить. Классическая механика подавления: передо мной стоял воспитатель наследников престола, фигура колоссального влияния, а я оставался всего лишь залетным ремесленником. Мое присутствие здесь — досадная ошибка мироздания. Передо мной захлопнулись тяжелые ворота имперской бюрократии, и простой отмычки к этому замку в моих карманах не наблюдалось.

— Распоряжение государыни императрицы… — начал я, пытаясь нащупать слабину в его броне, но он оборвал меня на полуслове.

— Распоряжения государыни касаются сути занятий, но не их формы и места. Проносить на территорию парка громоздкие предметы запрещено. Оставьте ваш балаган здесь. Сами же можете проследовать. Если великие князья найдут в своем плотном графике свободную минуту, возможно, они вас примут.

Конфликт грозил вот-вот взорваться. Спорить с этим истуканом — все равно что пытаться доказать теорему Ферма полковому барабану: он упрется из принципа, и никакой логикой его не пробьешь. Однако отступать я не собирался. Без содержимого сундука весь урок превратится в болтовню, в бессмысленное сотрясание воздуха, которого эти стены наслушались вдоволь.

Не меняясь в лице, я извлек из внутреннего кармана сюртука письмо — личное послание, начертанное рукой Марии Федоровны на плотной бумаге с ее вензелем. Легкий аромат фиалок, исходивший от письма, казался чужеродным в этой казарменной атмосфере. Я не стал ничего зачитывать, просто протянул сложенный лист генералу.

Ламздорф смерил меня тяжелым взглядом, в котором промелькнуло раздражение, но бумагу взял. Пока он вчитывался в ровные строчки, его лицо медленно меняло цвет, переходя от уверенного багрянца к мертвенной бледности. Императрица, будучи тонким политиком, не приказывала прямо. Она лишь «выражала надежду», что господин генерал окажет «всяческое содействие» мастеру Саламандре в его «новаторских педагогических опытах», и что местом для сего занятия она «находит весьма удачным» именно парк, у Березового домика. Каждое слово было обернуто в бархат, но внутри, подобно стилету, скрывалась сталь. Отказать означало пойти против личной воли вдовствующей императрицы, чего даже такой служака позволить себе не мог. Не знаю, какие тут кипят страсти, но эту бумажку мне сунул в руки мимопроходящий служка буквально за пару мгновений как появился Ламздорф.

— Так, — процедил он сквозь зубы, возвращая письмо. Бумага в его руке едва заметно подрагивала. — Хорошо.

Щелкнув пальцами, он подозвал двух лакеев, до этого скромно стоявших в тени деревьев, сливаясь с парковыми статуями.

— Сопроводите господина. И проследите, чтобы его… пособия не нанесли ущерба казенному имуществу. И чтобы занятие не вышло за рамки приличий. Доложите мне о каждом шаге.

Развернувшись на каблуках с такой резкостью, будто услышал команду «кругом!», генерал зашагал прочь, чеканя шаг. Небольшая тактическая победа, но с горьким привкусом. Я нажил врага, который теперь будет ждать малейшей ошибки. Кажется я вляпался в какие-то очередные большие игры.