Виктор Громов – Тайга (страница 7)

Я понимающе кивнул, решил запомнить, вдруг пригодится. Вряд ли в эти годы есть спреи от комаров. Потом зачерпнул совсем немного мази и морщась принялся наносить на лицо. Сразу вспомнилась Наташа из моей совсем недавней жизни и ее обожаемые свечи с благовониями. Стало тоскливо. Чтобы хоть чуть развеять грусть, я спросил:

— Ребят, расскажите мне, что тут у вас… у нас случилось. Я же ничего не понимаю.

Эдик открыл было рот, но под взглядом Тохи осекся. А то сказал примирительно-спокойно:

— Миш, давай договоримся, если ты к завтрашнему утру не вспомнишь, я тебе сам все расскажу и покажу. Честное слово.

Я хотел было сказать, что уверен — не вспомню. Как можно вспомнить то, что происходило не с тобой. Но, по понятным причинам, смолчал. Тоха воспринял мое молчание, как согласие. Улыбнулся, обернулся к Наташе.

— Наташ, спела бы ты нам. А то на душе тоскливо, хоть вой.

Та оживилась:

— Сейчас!

И буквально убежала. Стало тихо-тихо. В воздухе над самыми головами звенело комарье. Пыталось спуститься ниже, но в ужасе шарахалось прочь. Колина вонючка работала на пять с плюсом. Эдик пересел с чурбака на раскладной стульчик, освобождая Наташе место.

Не успел я загрустить, окунувшись в воспоминания, как девушка вернулась. Гитара висела у нее на шее. Банта на грифе не было. Уверенные пальцы уже по пути теребили струны, крутили колки, настраивая звук.

Ната уселась на пень, почти как на трон. Сверкнула глазами, спросила:

— Что изволите?

— Глорию, — опередил всех молчун Санжай.

Остальные не возражали. Наташа откашлялась, взяла вступительные аккорды и запела. Тайга замерла. И я замер вместе с ней.

Голос у девушки был чудесный — низкий, бархатный, чуть с хрипотцой. Сейчас она невероятным образом преобразилась и из забавного сорванца превратилась в совершенно замечательную красавицу. Я даже залюбовался и понял неизвестного мне Миху. В такую невозможно было не влюбиться.

А песня лилась. Над землей, над водой, разлеталась по тайге хрустальным эхом.

Лошади умеют плавать,

Но — не хорошо. Недалеко.

«Глория» — по-русски — значит «Слава», —

Это вам запомнится легко.

Я ее знал. В наше время, спустя пятьдесят лет ее тоже пели. От нее все так же щемило сердце, и слезы наворачивались на глаза.

Плыл по океану рыжий остров.

В море в синем остров плыл гнедой.

И сперва казалось — плавать просто,

Океан казался им рекой.

Песня пришлась как нельзя кстати. Сейчас я, как те придуманные лошади, ощущал себя щепкой, попавшей в океан времени. И у меня тоже не было выбора. Пока. После я надеялся хоть что-то изменить.

Голос Наташи затих, отзвучал последний аккорд. А магия — магия вечности все еще витала над тайгой. Я неожиданно сказал в слух:

— Sic transit gloria mundi.

— Так и проходит слава земная, — машинально перевел Эдик.

Ната положила на струны ладонь, спросила у меня изумленно:

— Ты знаешь латынь?

Я осторожно кивнул. Юрка аж приподнялся на своем стуле.

— С каких это пор? Ты ж никогда не знал!

Мне осталось только хлопать глазами. Черт, так по-идиотски прокололся. А сколько еще таких проколов впереди? От нехорошего предчувствия аж зубы свело. Почему-то вспомнились туманные рассказы, как люди после удара молнией, автокатастрофы или тяжелой травмы головы вдруг начинали говорить на других языках, играть в шахматы, а то и вообще сочинять музыку.

Сразу пришла мысль, что в каждый такой случай можно с легкостью объяснить, если представить, что в старом теле попросту появился новый пассажир. Как удобно все странности без напряга списать на шок, амнезию и плохо изученные способности мозга. Мда…

Юрка настаивал:

— Нет, ты скажи!

— Не помню, ответил я наконец.

— Не помнит он, — парень хмыкнул.

И сразу на защиту встал Эдик:

— Юр, отстань от него. Может, раньше прочел где-то, а сейчас всплыло.

Тот ухмыльнулся, сказал уже совсем беззлобно:

— Всплыло… Знаешь, что обычно всплывает?

— Ребята, — тихонько попросила Ната, — не спорьте. Давайте поужинаем и пойдем спать.

— И правда, — Тоха положил ладони на колени, пружинисто поднялся, — нам еще с рассветом на поиски выходить.

— Опять пойдете искать Генку? — Спросил Эдик. — Возьмите меня с собой.

— Посмотрим.

Эдик с кухни притащил алюминиевые походные миски. Разлил на порции варево из котелка. Выдал каждому по толстому ломтю серого хлеба. Ната повесила над огнем прокопченный чайник.

Поели молча. Почему-то никому не хотелось говорить. После парни прихватили добавки. Я же налил себе полчашки ароматного отвара, разбавил кипятком. С огромным трудом задавил желание попросить Наташу спеть на бис. Мне хотелось снова услышать ее голос.

После ужина Коля поставил миски в котелок, сходил к озеру, зачерпнул воды, отнес под навес. Сказал:

— Помоем завтра. Сейчас сил нет, как хочется спать.

Все с ним были солидарны. Добровольцев на помывочные работы не нашлось. Тоха от души потянулся и не прощаясь пошел. Коля прихватил свою склянку и отправился следом.

— Эдик, пойдем и мы, — сказал Юрка. Потом обернулся к Наташе, хохотнул: — Натали, ты этой ночью сильно Миху не напрягай. Он у нас теперь раненый. Загнется, не ровен час.

Прозвучало это до жути пошло. Эдик неодобрительно покачал головой и отвернулся. Ната выпалила:

— Дурак ты, Юра. — Дальше уже сказала мне: — Миш, пойдем. Ну его.

Потом вдруг словно опомнилась, затормозила, воскликнула:

— Погодите, а карту мы что, искать не будем? Про карту-то совсем забыли!

Все очарование от песни, от вечера оказалось безвозвратно разрушено. Я вспылил:

— Далась тебе эта карта. Клад ведь вы уже нашли.

Тоха остановился у самой палатки, услышал наш разговор. Хмыкнул, не хуже язвительного Юрки:

— Клад, Миш, здесь не при чем.

— А что тогда?

— Ничего. Просто, дорогу в эти места знал только ты. Ну еще она частично была на карте. А теперь…

Он весьма красноречиво развел руками. И я наконец-то до конца осознал, в какую ловушку угодил.

И все-таки в ночи карту искать никто не пошел. Все устали. Всем хотелось спать. Наташа пообещала сама проверить мои вещи.