Виктор Громов – Пункт назначения 1978 (страница 32)

Я напрягся, решив отклониться в сторону, дать ему чуть пролететь мимо, подставить подножку. Но в последний момент он вдруг поднял лицо. У меня сработал рефлекс. Я встретил его простым девчоночьим приемом – пятой открытой ладони в нос. Снизу-вверх.

И парень послушно прилетел на этот удар. Сам. Как мотылек на огонь. Ноги все еще несли его вперед. А голова уже качнулась в противоположном направлении. Он взмахнул руками, случайно залепил мне фонариком по зубам и завалился назад. Навзничь. На спину. В траву.

Я мысленно перекрестился, что не на асфальт. Чуть отошел в сторону и стал ждать. Удар был довольно безобидный, но очень болезненный. Я точно знал, что пацан лежит сейчас там, в зарослях, захлебываясь слезами и, если природа наградила его слабым носом, пуская кровавые пузыри.

Из оврага, тихонько стеная, вылез тощий. Я тут же обернулся к нему. Он опустился на траву прямо там, на краю, старательно наглаживая голеностоп. В глазах его застыли укор и обида. Лицо было живописно расцарапано. Других повреждений я не заметил.

В траве зашевелился его друг и, хлюпая носом, тяжело уселся. На этом сражение и закончилось. Сунь Цзы вполне мог бы мною гордиться.

Чуть позже, когда схлынул адреналин, из меня словно вынули стержень, я опустился на траву. Тогда патлатый спросил:

– Парень, ты кто?

Безумно захотелось дуркануть и изречь нетленное:

– Бонд, Джеймс Бонд.

Но я остался сидеть, свесив ладони меж колен, и перефразировал:

– Олег, просто Олег.

Моей иронии не поняли.

– Олег, – сказал патлатый серьезно, – если вдруг мне в голову опять придет идея бить тебе морду, напомни, чтобы я не делал такой глупости.

– Напомню, – так же серьезно ответил я. – Я и сам не люблю драться.

Тощий тут же прекратил страдать, отпустил ногу, и они уставились на меня в четыре изумленных глаза. Напряжение ушло без следа. Но долго игра в гляделки не продолжилась, мы дружно, как по команде заржали.

Смеялись долго, до изнеможения. Когда способность говорить вернулась, я, наконец, спросил:

– Ребят, а вы чего это вдруг решили меня побить?

Патлатый поморщился и нехотя ответил:

– Вика попросила.

Вика. Снова Вика. Куда не плюнь, везде она. Ох, чую от этого имени меня будет воротить всю оставшуюся жизнь.

– А вы всегда выполняете ее просьбы?

Патлатый изумленно вытаращился и ткнул в себя пальцем:

– Мы?! – Голос его звенел от возмущения.

И возмущение это было таким искренним, что я сразу в него поверил. Хотя от колкости не удержался:

– Ну не я же.

Патлатый задумчиво почесал затылок.

– Да черт его знает, как это вышло? Вообще-то мы с Викой не сильно дружим.

Здесь в разговор вмешался его друг:

– С ней вообще невозможно дружить! Она всех ребят в классе перессорила.

– Тогда зачем? – Меня переполняло недоумение.

Тощий сорвал травинку, засунул в рот, поморщился, словно та была горькой.

– Ревела она. Сказала, что ты ее ударил. – Он покосился на второго, ища поддержки. – А бить девчонок, это как-то неправильно совсем. Не по-мужски.

Тощий кивнул и поддакнул:

– Неправильно, даже если это Вика.

Вика… Ох уж это Вика. Чего ей только неймется? Мне этого точно не понять. Я откинулся назад, оперся на вытянутые руки, задрал лицо к небу и прищурился, уставившись в бездонную синь. Отчего-то болела ладонь. Ныло плечо. Саднила разбитая губа. Во рту угнездился металлический привкус крови. Болел передний зуб. Я осторожно пощупал его языком. Не качается, вроде. Хоть здесь повезло.

Надо мной, едва не касаясь крыльями, проскользила огромная голубая стрекоза. Одуряюще пахло травами. Я набрал полную грудь этого настоянного на южном лете воздуха, задержал на миг дыхание, а потом проговорил:

– Ребята, я не сильно вас удивлю, если скажу, что она вам соврала?

И снова сел прямо. По их лицам стало понятно, что не очень. Я усмехнулся. Тощий возмущенно сжимал-разжимал кулаки. О чем он сейчас думал, было ясно и без слов.

– Девочек бить неправильно, – напомнил я.

– Так это ж не девчонка, это ж Вика – законченная дрянь.

– А мы с тобой законченные идиоты, – со вздохом резюмировал патлатый. И тут же добавил, уставившись на меня просительно: – Слушай, Олег, ты это, не злись на нас. Мы, правда, хотели, как лучше.

Про себя я продолжил его мысль: «А вышло, как всегда»… В слух же сказал:

– Да понял. Не злюсь. Давайте, что ли, знакомиться?

Патлатый первым протянул руку.

– Димон, – и тут же поправился, – Дима.

Я его руку пожал.

– Паша, – отозвался тощий, не ставая с травы. Он все еще тер подвернутую лодыжку.

Я кивнул. Потом поднялся, оглядел штаны, отряхнул, как мог. Уже сейчас было понятно, что их придется стирать. И это ужасно не понравится матери. Потом посмотрел на рубашку и остолбенел – пуговица на кармашке оказалась вырвана с мясом. В самом кармане было пусто. Куда подевались кисет, деньги и список, я не имел ни малейшего представления.

Это было похоже на злой рок. И магазин, и рынок, казались заколдованными. Мой каждый поход туда оканчивался какой-то хренью. И, если объяснение с матерью просто грозило перерасти в обычный скандал, то как быть с тенью? Что делать с ней?

– Черт, – процедил я обескураженно, – что же делать?

Я беспомощно огляделся. Как тут что-то найти? Трава местами доходила до пояса. Если все повыпадало где-то здесь, искать это придется до морковкиного заговения. Та еще перспективка.

– Черт!

– Потерял чего? – забеспокоился Димон.

– Деньги, список, – ответил я, – мать в магазин послала.

Он задумчиво почесал затылок.

– А где лежали?

– Здесь!

Я прижал пятерню к груди. И совсем потеряно добавил:

– Еще такой кожаный мешочек на шнурке.

– Этот?

Спросил Пашок и поднял что-то с травы двумя пальцами. Мне словно камень сняли с плеч.

– Он!

– Лови.

Кисет полетел ко мне и приземлился почти у самых ног. Я поднял и тут же засунул его в брючный карман поверху затолкав цыганскую тряпицу. Чтобы наверняка, чтобы больше точно не выпал.

Димон тоже встал на ноги.