Виктор Фёдоров – Тень изначальных (страница 58)
– Она ведь не отступится?
– Нет, не отступится.
Сэт двинул коленями, лошади вереницей потянулись к узкому проходу спереди. Один за другим его спутники вновь вышли на каменную тропу, Эдвин обернулся. Из всего крыла только Далия осталась в живых этим вечером. Одинокая фигурка так и стояла на коленях, не удостоив удаляющихся беглецов взглядом. Эдвин вдруг ясно ощутил, что видит ее не в последний раз. А потому он отвернулся и больше не оборачивался. До самого конца, пока плато не скрылось за поворотом.
Глава 18. Хронология выступлений
Рик перешагнул порог, замер, пропуская спешившую куда-то старушку. Огляделся вокруг, но все участники их немногочисленной группы уже успели разойтись, раствориться в бурлящих городских потоках. С момента, как они с Райей и Верноном пробрались в город, людей на улицах стало значительно больше. Словно жители наконец оправились от потрясения и начали выползать из своих маленьких уютных нор.
Вместе с увеличением количества толп росло и недовольство. Те, кто потерял свои дома и своих близких, наконец поняли, что помощи ждать неоткуда. В ближайшее время уж точно. И проставив скупой крестик на подсунутых им бумажках, осознавали, что дальше придется как-то жить. В городе, где у них ничего не осталось. В Фароте, который, по скупой указке высокородных, теперь пожирал сам себя.
Ноги сами вынесли его на окраину города. До этого он довольно неплохо успел изучить окрестности Кошачьего двора, который располагался довольно близко к восточному краю городской стены. Тот район, как Рик уже понял, являлся благополучным. Сейчас же он двигался по улицам, которые довольно сильно напоминали трущобы. Даже побитые жизнью переулки периметра, где торговал брагой незадачливый рыжий мальчишка, выглядели приличнее. Новое пристанище, предоставленное им Фреем, располагалось довольно близко к краю воронки, и пристойные в целом улицы, довольно быстро сменились узкими вонючими проходами.
Создавалось впечатление, что кратер распространял вокруг себя чуму, заставляя все окружение истончаться и тлеть, постепенно сходя на нет. Рик понимал, что это полная чушь. Эти городские коридоры стали такими задолго до того, как катаклизм обрушился на город. Местные нищие годами сидели, привалившись к выцветшим стенам, а сточные канавы забились и начали гнить давным-давно. Но отделаться от ощущения, что черная воронка причастна ко всему этому, он все равно не мог.
Даже в таком месте люди создали подчиняющуюся определенным правилам систему, которая теперь перестала работать. Тем, кто когда-то грабил, теперь нечего было красть. Тем, кто когда-то продавал, нечем было торговать. Те запасы, которые город сейчас пожирал, сосредоточились в других местах, а сюда доходили лишь крохи. И если раньше местные жители воспринимали паршивые времена как нечто должное, то теперь им было кого (или что) обвинить.
Завтра будет тяжелый день, он знал это. Покуда карпетский вор трясся от восторга, Рикард здраво оценивал происходящее. Они вместе с высокородной незаметно погрузились в трясину, из которой сейчас торчала лишь макушка. И что бы там ни болтал этот Байрон и какую бы помощь ни оказал, Рик церковникам не верил. С тех самых пор, как они засунули его в клетку.
А посему усидеть на месте он не мог. Проблема была в том, что, покуда его спутники готовились к завтрашнему дню, каждый по-своему… Он был готов уже давно. Передача мелкой книжонки Райе была символическим жестом, благосклонным кивком собственным ощущениям. Рик понимал: все, что может пригодиться, у него уже есть. А излишки не требовались. В такие дни, как завтрашний, лучше просыпаться без лишних забот за душой.
Правой рукой он погладил кожаные ножны, спрятанные под рубахой, против воли ощутил странное успокоение. Затем, поморщившись, дотронулся до рукоятки, торчавшей под ремнем на левом боку. Это оружие не дарило спокойствия, а наоборот, слишком тесно связывало его с вещами, которых Рик старательно избегал. По-хорошему светящееся лезвие стоило оставить в одной из местных канав, но юноша сдержался, подбодрив себя северной поговоркой:
– Пара угольков согреет там, где не видно весны.
Проговорив слова одними губами, он одернул руку и поспешил вперед. Раз уж материальные приготовления окончены, остаток дня стоит посвятить прогулке по фаротским задворкам. Он потратил достаточно времени, слоняясь возле обители. Оставалось понять, что слетает с языков здесь, на периферии благополучия.
Незаметно для себя он подошел вплотную к срезу воронки. Улица здесь шла в горку, а потому черную поверхность кратера было хорошо видно невооруженным взглядом, лишь местами пейзаж перекрывали крыши чудом уцелевших домов. Где-то там, среди ближайших построек, слонялись патрули церковников, поэтому юноша не стал подходишь ближе. Вместо этого Рик развернулся на пятках и зашагал вдоль очерченной катаклизмом границы.
Улицы были довольно пустынны, сейчас они принадлежали горам гниющего мусора, скопившегося в проходах. В простенках сидели скорчившиеся нищие, бессмысленные в своем существовании, подать им монетку здесь все равно было некому. Редкие прохожие торопливо вышагивали по мощеным улицам, на глазах Рика какая-то женщина многократно осенила лоб молитвой. Окружение резко контрастировало с залитыми солнцем центральными улочками, которые словно полностью оправились от произошедшего. Там напоминанием о паршивых временах служили лишь треклятые платформы для проповедей. К слову об этом…
Услышав краем уха какой-то гомон, Рик встрепенулся, свернул в очередной переулок. Те немногие, кто, помимо него, выбрал эту окраину местом для прогулок, стекались к небольшой арке впереди. С высоты своего роста юноша разглядел впереди минимум три десятка голов. Приблизившись, он начал аккуратно просачиваться сквозь толпу, мягко вклинившись меж стоящих людей.
Арка вывела его на небольшую квадратную площадку, зажатую меж домов. Все четыре торца, выходящие во внутренний дворик, уныло щеголяли темными оконными проемами, черепица на крышах выцвела и облупилась. Когда-то, по задумке неизвестного архитектора, то была небольшая прогулочная зона для жителей ближайших зданий, в которой можно было спрятаться от лучей полуденного солнца и просто отдохнуть, примостившись на одной из расставленных по периметру скамеек.
Ныне трава вдоль тропинок пожухла и истерлась, скамейки растащили, а на тех немногих, что остались, люди сейчас стояли прямо ногами, в полный рост, чтобы лучше видеть происходящее. Когда-то прямо по центру площадки росло огромное дерево, крона которого давала приятную тень, а ветки уютно стучали в окна верхних этажей. Сейчас о его существовании напоминал лишь здоровенный, вписанный в круглую клумбу пень.
Кому понадобилось рубить дерево, спрятанное на задворках, Рик понятия не имел. Но сохранившийся деревянный остов был сейчас использован в качестве сцены. На пне, возвышаясь над толпой на пару голов, стояла бедно одетая женщина. На вид ей было лет тридцать, но лицо огрубело и уже начало увядать под влиянием тягот. Обряжена она была в серое истрепавшееся платье, волосы были спрятаны под коричневой косынкой, лишь несколько прядей падали на лоб. Из-под подола торчали тощие бледные лодыжки, втиснутые в сбитые рабочие ботинки.
Рик невесело улыбнулся, против воли. Иллюстрация рабочего класса: закажи у художника картину, и он справится хуже. Стоявшая перед ним женщина была словно отражением окружающего мира, серость била по глазам не хуже самых ярких красок. Выверенное отражение бедности и несправедливости нашло свою сцену. Покуда церковники вещали с идеально подготовленных могучих помостов, отражающих непоколебимость церкви, здесь, среди нищеты, проповеди лились в уши с кособокого пня. Содержание их было соответствующим. Рик навострил уши.
– …они говорят нам одно, но делают совершенно другое. Хоть кто-то здесь получил причитающееся? Нет? И я нет. Посмотрите вокруг. Нас ведь бросили. Бросили задолго до того, как гнев Годвина снизошел на город. Просто теперь это стало понятно даже самым заскорузлым дуракам…
Она не кричала и не потряхивала кулаком в воздухе. Голос женщины звучал скрипуче-монотонно, словно она пыталась донести очевидное. Люди слушали, изредка кивая головами, будто в трансе. Рикард поморщился. Будь то речи, обращенные к высокородным с кафедры огромного собора, или же заунывные причитания, отражающие переживания бедняков: проповедь оставалась проповедью. Чистота и выверенность речи резала слух. Словно побитая жизнью, плешивая, бездомная собака внезапно начала декламировать стихи.
– …и что делает столица? Ничего. Мы годами платим им монеты, покуда Аргент лишь раздает обещания, а затем не выполняет их. Как долго Вильгельм будет пировать за счет наших бед? Посмотрите вокруг…
Неприятное предчувствие волной накатило на Рика. Он никогда не интересовался этой стороной жизни больших городов, но нигде на его пути люди не позволяли себе критиковать владыку столь открыто. Времена стремительно менялись. Или же, точнее будет сказать, что их меняли. Подкручивали под себя.
Какой-то потрепанный жизнью мужичок, почти калька со встреченного возле обители Мартина, ожесточенно дергал головой почти на каждом слове, будто отбивал такт. Рик покосился на него. Скулы мужчины заострились, щеки поросли щетиной, глаза, не мигая, смотрели в никуда. Казалось, поставь перед ним Вильгельма, даже окруженного горсткой гвардейцев, да укажи на него пальцем, и этот человек бросится вперед, не думая ни о чем. Видя лишь цель, мифическую причину собственных бед.