Виктор Франкл – Человек в поисках смысла (страница 3)

 

При изучении огромного количества материала, собранного в итоге

наблюдений над переживаниями многих заключенных, выявляются три фазы

душевной реакции на лагерную жизнь: период, сопровождающий прибытие в лагерь; период глубокого погружения в лагерную жизнь; и период, следующий за освобождением.

Симптом, характерный для первой фазы - это шок. При некоторых обстоятельствах шок может даже предшествовать формальному попаданию в лагерь. Приведу в качестве примера обстоятельства моего собственного прибытия.

Полторы тысячи человек ехали в поезде несколько суток; в каждом вагоне было по 80 человек. Приходилось лежать на своем багаже, на жалких остатках личного имущества. Вагоны были так набиты, что только сквозь верхние части окон просачивался серый рассвет. Мы думали, что поезд едет к какому-нибудь военному заводу, где нас будут используют как рабочую силу. Мы даже не знали, где находимся - все еще в Силезии или уже в Польше. Паровозный свисток прозвучал как-то жутко - как сочувственный крик о спасении несчастного груза, который поезд обречен везти в небытие. Затем поезд перешел на запасный путь, явно подъезжая к конечной станции. Внезапно у встревоженных пассажиров вырвался крик: «Смотрите, надпись: Освенцим!» В этот момент у каждого упало сердце. Освенцим - само это название звучало жутко: газовые камеры, крематории, массовые убийства. Медленно, почти нерешительно, поезд подъезжал к платформе, как будто хотел как можно дольше избавить своих пассажиров от ужасного осознания: Освенцим!

С наступлением рассвета выступили очертания огромного лагеря: сторожевые вышки; рыскающие лучи прожекторов; далеко протянувшиеся заборы из колючей проволоки в несколько рядов; и длинные колонны одетых в отрепья человеческих фигур, серые в сером свете раннего утра, бредущие вперед по неровным дорогам - куда, мы не знали. Изредка раздавались свистки и крики команды. Мы не понимали, что они значат. Мое воображение рисовало виселицы с болтающимися трупами. Я был в ужасе, но это было даже к лучшему, потому что шаг за шагом нам пришлось привыкать к жестоким и бесконечным ужасам.

Поезд остановились у станции. Первоначальная тишина была прервана криками команд. С тех пор все время, опять и опять, во всех лагерях нам предстояло слышать эти грубые, пронзительно резкие интонации. Они звучали почти так, как звучит последний крик жертвы, но не совсем: в них была дерущая горло хрипота, как будто голос надорван непрерывным криком человека, которого убивают снова и снова. Двери вагонов распахнулись, и внутрь вошла небольшая группа заключенных. Они были в полосатой форме, с обритыми головами, но выглядели хорошо откормленными. Они говорили на всевозможных европейских языках и даже шутили, что в тех обстоятельствах звучало дико. Как утопающий хватается за соломинку, так мой врожденный оптимизм (который часто руководил моими чувствами даже в самых безнадежных ситуациях) стал нашептывать мне такую мысль: эти заключенные выглядят очень неплохо, они как будто в хорошем настроении и даже смеются. Кто знает - может быть, и мне удастся устроиться так удачно?

В психиатрии известно определенное состояние под названием «иллюзия отсрочки». Непосредственно перед казнью осужденный впадает в иллюзию, что в самый последний момент он может быть помилован. Мы тоже ухватились за обрывки надежды и поверили, что все будет не так уж плохо. Нас ободрял сам вид красных щек и округлых физиономий. Мы не знали, что эти заключенные составляют специально отобранную элиту, которая годами была приемной командой новых транспортов, ежедневно прибывавших на станцию. Они брали на себя заботу о новоприбывшших и о их багаже, особенно о дефицитных вещах и драгоценностях. Освенцим был в последние годы войны особым местом в Европе. Там скопились уникальные сокровища из золота и серебра, платины и бриллиантов, и не только в огромных складах, но и в руках эсэсовцев.

Полторы тысячи заключенных теснились в пространстве, рассчитанном самое большее на двести человек. Нам было холодно и голодно, и не было места не то что прилечь, но даже присесть на корточки. Один кусок хлеба весом в 150 г. был нашей единственной едой за четыре дня. Однако я слышал, как дежурный заключенный торговался с одним из членов приемной команды по поводу булавки для галстука из платины с бриллиантами. Большинство добычи будет вскоре продано за выпивку - шнапс. Я не могу припомнить, сколько тысяч марок требовалось для покупки необходимого для вечеринки количества шнапса. Но я знаю, что эти «старые» заключенные нуждались в спиртном. Кто в тех условиях мог их упрекнуть за то, что они стремились одурманить себя? Была еще одна категория заключенных, которая вообще получала выпивку в неограниченном количестве: это были те, кто обслуживал газовые камеры и крематории, и очень хорошо знали, что однажды их заменят другими, и из невольных палачей они превратятся в жертв.

Почти каждый из нашего транспорта питал иллюзию, что его пощадят, что все будет хорошо. Мы сперва не поняли важности наступившей сцены. Нам приказали оставить багаж в поезде и выстроиться в два ряда - женщины с одной стороны, мужчины - с другой, чтобы пройти мимо старшего офицера СС. Как ни удивительно, у меня хватило храбрости спрятать свой рюкзак под курткой. Моя шеренга проходила перед офицером, один за другим. Я понимал, как опасно, если офицер заметит мой мешок. В худшем случае, он собъет меня с ног; я знал это из предыдущего опыта. Я инстинктивно выпрямился, приближаясь к офицеру, чтоб он не заметил моего тяжелого груза. И вот я перед ним - лицом к лицу. Это был высокий человек, стройный и подтянутый в своей безупречно чистой форме. Какой контраст с нами, грязными и неряшливыми после нашего долгого путешествия! Он стоял в небрежно-высокомерной позе, поддерживая правый локоть ладонью левой руки. Правая кисть была поднята, и указательным пальцем он неторопливо указывал либо направо, либо налево. Никто из нас не имел представления о зловещем значении этого легкого мановения пальца, указывающего то направо, то - гораздо чаще - налево.

Наступила моя очередь. Кто-то шепнул мне, что посланые направо будут отправлены на работу; налево - больные и слабые - будут отправлены в особый лагерь. Я просто ждал - будь что будет; в первый раз из многих последующих случаев. Тяжесть рюкзака оттягивала меня влево, но я старался идти выпрямившись. Эсэсовец оглядел меня, как будто в сомнении, затем положил руки мне на плечи. Я изо всех сил старался казаться молодцом, он очень медленно повернул меня направо - и я двинулся в ту сторону.

Значение поворота пальца нам объяснили вечером. Это была первая селекция, первый приговор - быть или не быть. Для подавляющего большинства нашего транспорта, около 90%, это означало смерть. Их приговор был приведен в исполнение в ближайшие несколько часов. Отправленных налево прямо со станции повели в крематорий. Над дверьми этого здания висела надпись «Баня» на нескольких европейских языках (как сказал мне работавший там человек). При входе каждому вручали кусок мыла, а потом ... из милосердия я не стану описывать, что было потом. Об этом кошмаре уже достаточно написано.

Мы, уцелевшее меньшинство из нашего транспорта, узнали правду вечером.

Я стал расспрашивать старожилов, куда попал мой коллега и друг Р.

«Его отправили на левую сторону?»

«Да», - ответил я.

«Тогда смотрите, он там,» - сказали мне, указав на трубу за несколько

сот метров от нас, из которой вырывался столб пламени в серое небо Польши, и переходил в зловещее облако дыма.

«Ваш друг там, он плывет на небо.» Но я все еще не понимал, пока мне не объяснили все прямыми словами.

Но я сбился с рассказа по порядку. С точки зрения психологии перед нами был длинный, длинный путь от этого рассвета не станции до нашего первого ночного отдыха в лагере.

Окруженные эсэсовской охраной с автоматами, мы должны были бежать от станции, мимо колючей проволоки под током, через лагерь, к санитарному пункту; для тех, кто благополучно прошел первую селекцию, это была настоящая баня. Иллюзия о пощаде еще раз получила подкрепление. Эсэсовцы были почти любезны. Скоро мы поняли - почему. Они были очень милы, пока видели на у нас руках часы, и еще не уговорили отдать их. Все равно ведь потом все отберут, так почему бы не отдать часы этим сравнительно приятным людям? Может быть, это когда-нибудь сослужит нам добрую службу...

Мы ждали в сарае, который, видимо, вел в дезинфекционную камеру. Появились эсэсовцы и растянули одеяла, на которые мы должны были сбросить все наше имущество, часы и драгоценности. Среди нас все еще были наивные люди, которые спрашивали, к веселью распоряжавшихся там бывалых заключенных, нельзя ли оставить обручальное кольцо, медаль или талисман.

Никто еще не мог поверить до конца, что все будет отнято.

Я решил поделиться своим секретом с одним из старых заключенных.

Подойдя к нему, я украдкой показал ему бумажный сверток во внутреннем кармане моей куртки и сказал: «Посмотрите, это рукопись научной книги. Я знаю, что вы скажете, - что я должен быть благодарен судьбе за спасение, и нечего просить у нее других поблажек. Но у меня нет выхода, я должен сохранить эту рукопись любой ценой; в ней итоги моей работы за всю жизнь. Вы понимаете?»