Виктор Фламмер – Они не люди. Книга третья (страница 50)
– Уверен. Ох, еще бы знать, чем этот доверенный человек нам поможет.
– Для начала введите меня в курс дела, – предложил Николай Антонович, – потом я бы хотел осмотреть место преступления.
– Хорошо, – согласился князь.
Рассказ главы Управления и пояснения графа Аверина Николай Антонович выслушал очень внимательно.
– Могу я осмотреть камеры?
– Конечно.
Тюремный колдун ощутимо пах страхом. Неудивительно: допустить исчезновение из камер таких важных заключенных – за это самому запросто можно оказаться в камере. Колдуну придется доказывать, что его вины в происшествии нет. Но скорее всего, ему это удастся. Если заключенных утащили в Пустошь, предотвратить этого он не мог. В полете Николай Антонович читал досье Артура Александровича. Тот был однокурсником графа Аверина. И ни в каких серьезных служебных нарушениях замечен не был. Про Шлиссельбургскую тюрьму Николай Антонович тоже внимательно прочитал. В последнее время тут содержали под стражей в основном мелких колдунов-недоучек, промышлявших незаконной торговлей дивами, да госслужащих, попавшихся на взятках. Из важных персон в тюрьме находился только князь Рождественский, но князь бо́льшую часть времени проводил в тюремном лазарете.
Николай Антонович заглянул в первую из камер.
– Закройте меня, – велел он колдуну, – и наложите все обычные защитные заклятия. Дивов сюда больше не пускайте.
– Они и сами рады остаться внизу, – попытался улыбнуться Артур Александрович, но улыбка быстро сползла с его лица, и он добавил, наклонив голову: – Я прослежу за этим.
Когда дверь захлопнулась, Николай Антонович приложил руку к смотровому окну и запечатал его заклятием слепоты. Потом разделся, бросил вещи на кровать своего бывшего начальника, а судя по запаху, в этой камере проживал именно он, и упал на четвереньки.
И тут же в нос ударили сотни запахов. Самым сильным был страх. Он ощущался даже через запах дивов, которые обследовали это место в звероформах. И запах дива, прибывшего из Пустоши, тоже был очень силен. Но не это показалось интересным. Одного запаха не хватало – ярости. Обычно дивы, только что вызванные из Пустоши, пахнут ею очень сильно. Даже дивы первого класса, отлично понимающие, что с ними происходит, впадают в неистовство во время перехода из одного мира в другой. Впрочем, они как раз отлично знают, что их ждут плен и рабство. И этот запах держится долго, очень долго. Яростью пропитаны все древние залы вызовов. Настолько, что даже в человеческой форме там тяжело дышать.
Но див, схвативший заключенного, ярости не ощущал. Кто бы его ни направлял, сам див, не испытывал никаких заметных чувств от того, что оказался в тюремной камере. Возможно, он отлично знал, что делал, и просто выполнял задание. Сожрал он свою жертву или унес с собой в Пустошь? Первый вариант лишен смысла. Кому и зачем понадобилось бы убивать заключенных? Разве что это была демонстрация силы… Но вполне вероятно, что колдунов похитили, используя для этого Пустошь. Может ли человек выжить, оказавшись в Пустоши, а если да, то как долго? Императорский див велел на этот счет проконсультироваться с графом Авериным. И после обследования всех шести камер именно это Николай Антонович и собирался сделать. И заодно узнать побольше о судьбе прежнего Императорского дива. Потому что вероятность того, что это дело его рук, достаточно велика. Вот только может ли див, насколько бы силен он ни был, принудить к повиновению других своих сородичей?
Колдун вернулся в человеческую форму, оделся и постучал в дверь. И вскоре уже стоял у двери второй камеры.
Аверин вместе с князем Булгаковым угощались кофе в кабинете начальника крепости. От последнего ощутимо попахивало коньяком и сердечными каплями. Но выглядел он довольно неплохо, по крайней мере не настолько бледным, как прежде. Булгаков уже объяснил ему, что вины администрации и сотрудников тюрьмы в происшествии, скорее всего, нет.
Кофе был отвратительным, от предложенного коньяка Аверин отказался, обсуждать при начальнике тюрьмы государственные секреты возможным не представлялось. Поэтому приходилось ждать.
– После того как этот министерский колдун тут закончит, поедем в Управление. Я прикажу принести ужин в мой кабинет, – проговорил Булгаков. Аверин кивнул. Начальник тюрьмы заискивающе заулыбался:
– Вы же засвидетельствуете перед Министерством, что я выполнял все должностные обязанности и содействовал.
– Конечно, – подтвердил Аверин. Еще больше нервировать начальника не хотелось.
– И еще, граф, у меня к вам небольшая просьба. Точнее, не просьба, да и не моя…
– Хм?.. – Аверин посмотрел на него с интересом. – Что это значит?
– Дело в том, что заключенный князь Рождественский увидел вас в окно и очень хочет с вами поговорить. Не соблаговолите ли?
Аверин задумался. Что же, может, и стоит побеседовать с Рождественским. Тем более что ждать, когда Николай Антонович закончит обследовать камеры, еще долго. Серов… его фамилия Серов. Очень он молод для высшей категории. Стоит ли навести о нем справки в Академии? Или не лезть в это дело? В конце концов, Владимиру виднее, кого брать в подручные.
Быт заключенных в Шлиссельбурге оказался не так и плох. Днем можно было вдоволь гулять во внутреннем дворе, со всех сторон защищенном серебряной решеткой, под присмотром дивов и дежурного колдуна либо проводить время в кинозале или библиотеке, где было собрано достаточно различных книг, кроме, конечно, книг по колдовству, и имелись свежие газеты.
Как оказалось, Рождественский сейчас находился в камере, а не в лазарете, что удивило Аверина. Адвокаты сняли свои многочисленные ходатайства?
Рождественский встречал гостя, повернувшись к двери спиной. Из окон его камеры был виден двор, а не озеро, но сама камера не уступала размерами и удобством камере Оболенского. Когда массивная дверь закрылась, князь медленно повернулся. И Аверин не сразу узнал его.
Перед ним стоял старик. И даже не густая всклокоченная борода и не седина, особенно заметная в густых и черных, сильно отросших волосах, так заметно добавили Рождественскому лет. Его глаза. Выцветшие, слезящиеся. Это были глаза человека, который давно прожил жизнь и сейчас лишь коротает время, ожидая конца.
Впрочем, так оно и было. Даже если отбросить ломку колдуна, будущего у князя Рождественского не было. Оставалась только эта камера. Подключив дорогих адвокатов, связи и потратив все деньги на взятки, максимум, чего добьется этот человек, – пожизненного заключения вместо смертной казни.
Но при виде Аверина в глазах князя мелькнуло что-то похожее на искру жизни.
– Здравствуйте, Гермес, – Рождественский едва заметно улыбнулся, – уж простите, что не могу оказать должного приема. Не желаете ли присесть, вот кресло. И угощайтесь печеньем, правда, оно совсем крошечное и мягкое, чтобы я им не подавился… по неосторожности, – князь засмеялся дребезжащим стариковским смехом.
– Спасибо. Но я постою. Вижу, вам лучше, Андрей? По крайней мере, вы в здравом уме и твердой памяти.
– Вы это называете «лучше»? О, вы не понимаете… хотя должны, должны…
Рождественский быстро приблизился и схватил Аверина за запястье неожиданно сильной рукой.
– Вы пришли сюда по доброй воле, как сыщик, я знаю… – зашептал он, – вы плохо выглядите, я вижу… но вы пришли, вы работаете, живете. Как? Скажите мне, как?
– Вы имеете в виду, как я справился с ломкой колдуна? – Аверин отдернул руку, освобождаясь. Прикосновения этого человека были ему неприятны.
Рождественский отшатнулся. И в его глазах появился безумный блеск.
– Вы думали, я не знаю… а я слежу за новостями, да… Но вот что я вам скажу, вы не справлялись с ломкой. Не было у вас никакой ломки! Вы просто никогда не любили своего мальчишку. Он был для вас просто инструментом, да! Вы никогда никого не любили, Гермес Аверин! Не любили Лизетт, только себя, себя… всё только для себя… а я любил! Вы не замечали меня, никого не замечали: ни девушек, мечтающих ночами о вашей улыбке, жаждущих вашего взгляда, ни молодых колдунов, вечно обреченных прозябать в вашей тени! Отчаянно пытавшихся заслужить если не вашу дружбу, то хотя бы мимолетное одобрение! Но все они получали в лучшем случае лишь рассеянный, а иногда и презрительный взгляд!
Аверин с неприязнью отодвинулся.
– Только не надо говорить, что в Академии вы жаждали моей дружбы. У вас тоже была… – он сделал паузу, – своя слава.
– Я старался! Я из кожи вон лез! Но вы всегда, всегда были на шаг впереди! А знаете, чего я на самом деле жаждал? О чем мечтал? Не знаете? Конечно… великий герой, спаситель России… это обо мне, обо мне должны были писать газеты! Я должен был стоять на пьедестале, а не сидеть в этой проклятой камере! – закричал он и, схватив кресло, швырнул его об стену. – А всё вы! Вы!
– Я понял. За этим вы меня позвали? Чтобы сказать о том, что пребывание в юности в моей «тени» толкнуло вас на массовые убийства и издевательства над собственным фамильяром? Нет, Андрей, просто вы всегда были жалким человеком. Жалким и злобным.
– …А еще безнадежно слабым… – тихо добавил Рождественский и уселся на кровать. Зажал рот ладонью и принялся раскачиваться. Аверин повернулся к двери, намереваясь уходить.
– Подождите! – окликнул его Рождественский. –Я знаю, почему вы согласились прийти. Вы хотите, чтобы я дал показания против князя Кантемирова.