Виктор Дубчек – Наш человек на небе (страница 60)
«Да как же с этим маниаком товарищ Сталин-то справляется?..», спросил себя Дмитрий Михайлович, «не-ет, с технологией дело иметь — куда как проще.»
- Никого там нет, Константин Константинович, — произнёс он вслух, — оцепление по взгоркам стоит, а мои сейчас «Сталинцев» греют. Лорд Вейдер, если трактора всё-таки нужны...
Но лорд Вейдер, явно не желая слушать, так и стоял с выставленными перед собой чёрными руками. Карбышеву почему-то казалось, что глаза пришельца сейчас закрыты.
«Может быть, у него излучатель, допустим, гравитационного поля встроен прямо в скафандр?», подумал Карбышев, «Кра-асивый фокус вышел бы. Не встречал я покамест попа, чтоб хоть в чём-нибудь да не был мошенником. И чем выше в церковной иерархии, тем отчаянней мошенство — словно эта иерархия для того и устроена, чтобы выносить наверх самую мутную пену. То у них иконы мироточат, то горы силой веры движутся... вот почти как лордушка наш нынче собирается. Эдак он нам и про собственное непорочное зачатие сейчас объявит.»
Вейдер наклонил голову и вздрогнул всем телом; плащ встрепенулся. Перчатки скафандра стали медленно сближаться, пока не соприкоснулись большими пальцами.
Ничего не происходило. Из-за дальнего холма обиженно повизгивал Гитлер.
Ладони Вейдера разомкнули кольцо и начали обратное движение — словно пришелец сразу двумя невидимыми крючками вытягивал невидимые бирюльки. Карбышев понимал, что губы пришельца сейчас шевелятся, роняя странные звуки, а пальцы плетут причудливую вязь. Он произносил Слово. Слово той силы, которую непременно предстояло постичь — ибо нет на свете силы, которую не сумел бы постичь Советский человек. Ночь потемнела. Застонал, вздрогнул железный наст под сапогами. Затрещал лёд. Огромная глыба земли, замёрзшей воды, стылой грязи начала выламываться из трясины. Несколько коротких секунд — и всё ещё пленный звездолёт поднялся и повис над болотом.
Небо наполнилось блестящей тёмной пылью.
Небо пролилось ледяным дождём.
Вейдер, решивший явить миру «Тень», протянул руки вперёд. Глыба, скрывавшая в себе звездолёт, побежала трещинами. Несколько крупных осколков, вздымая клубы морозной пыли, обрушились на землю. С хрустом осыпались куски помельче.
Ледяной дождь колотил по генералам и Вейдеру. «Тень» освобождалась из плена.
Через минуту, две, — время не всегда имеет значение, — кораблик лишился последних следов обледенения. Голый, беззащитный, но парадоксально хищный на вид висел он над землёй.
Вейдер согнул руки в локтях. «Тень» послушно потянулась вслед за чёрными перчатками своего вызволителя, а затем, повинуясь уверенному движению ладоней, мягко опустилась на место бывшей собачьей конуры. Негромкий, протяжный и невыразимо тоскливый вой пронёсся над болотом. Начавшись с невнятного стона, этот звук постепенно перешёл в глухой рёв и опять сник до щемящего сердце стенания. Воздух наполнился им, но откуда он шёл, определить было невозможно — хитрый Гитлер прятался надёжно.
Рокоссовский как-то смущённо посмотрел на Карбышева, словно искал поддержки.
- Болота иной раз издают очень странные звуки, — сказал Дмитрий Михайлович.
Ему тоже было неловко за невоспитанного пса... за недоверие к Вейдеру ему было неловко. Кроме того, Карбышев чувствовал себя сконфуженно: он не мог предложить чёткого материалистического объяснения тому, что сейчас увидал.
«Не ожидали мы с таким столкнуться», подумал старый генерал, «Думали: проводим, примеримся, оценим фронт работ... Но всё-таки — как? Особый тяговый луч? Внутренняя неонка? Завёл поле под кораблик, дистанционно...»
Пришелец стоял, широко расставив резиновые сапоги и сложив на груди массивные руки; чёрный плащ за его спиной медленно успокаивался. Во тьме низины копошились встревоженные бойцы; другие, разбуженные треском льда и сотрясением земли, торопились со стороны лагеря.
- Лорд Вейдер, — сказал Рокоссовский, — предлагаю пройти в крепость: Вам приготовлено помещение для отдыха и приёма пищи. Я прослежу за тем, чтобы звездолёт взяли под надёжную охрану. Утром мы приступим к ремонту...
- «Тенью» займутся Имперские техники, — глухо отозвался Вейдер, — немедленно. Командование кораблём примет капитан Эклипс. Я возвращаюсь в цитадель Владыки... Иванова.
Он развернулся на взгорке, так резко, что тяжёлый плащ хлестнул Карбышева по ногам.
Пришелец в скафандре успел сделать всего один шаг по направлению к крепости; земля содрогнулась снова, — на этот раз куда болезненней, жёстче, — и одна из секций шестого этажа базы вывернулась наружу лепестками рваного металла. Взрыв расцветил стены резким голубым огнём; по ушам ударила звуковая волна. Из покалеченной секции, кувыркаясь, летели обломки внутреннего убранства.
- Маслов!.. — проговорил Рокоссовский, бледнея. — Оперативный центр...
- Этот — Резервный. Основной оперативный центр располагался в надстройке. Как и Главный мостик.
- Почему — «располагался»? — с любопытством уточнил Коля.
- Потому что надстройка уничтожена, — с еле заметным вызовом в голосе ответил капитан Игнази.
«Ясное дело», подумал Коля, «кому охота признавать, что звездолёт-то твой, прямо скажем... того.»
- И что, вы совсем без мостика теперь?
- Резервный оперативный центр рассчитан на выполнение функций и мостика тоже. Просто... в ближайшее время «Палач» не собирается маневрировать.
- А я бы, кстати, звездолёт от Берлина отогнал, — сказал Коля, обдумывая информацию. — Мало ли, упадёт случайно.
- Не упадёт, — с лёгкой усмешкой ответил капитан. — Корабль не настолько серьёзно повреждён, Лорд Половинкин.
«Лорд Половинкин» спорить не стал: ещё подумают, будто он в звездолётах совсем не разбирается. Капитан Таус Игнази сразу Коле не понравился — но он всё же был капитаном. И не где-нибудь — на «Палаче». Видывал Коля пароходиков, всяких видывал. Но такого... На подлёте, когда худой прапорщик повёл грузовик по широкой дуге вокруг линкора, у Половинкина прямо дух перехватило — до того здоровый корабль оказался. Огромный просто. Чудовищный. И сразу видно — боевой, боевее не бывает.
Коля прилип к стеклу и смотрел, смотрел, смотрел, как из-за края окна медленно выплывает громада «Палача» — чёрная, серая, стальная... Корабль был мрачен, отдельные голубоватые огоньки по периметру лишь подчёркивали эту бесконечную темень. Корабль был остр, как штык. Корабль был... Ранен?
Может, конечно, Коля что-то там себе и навоображал, — где ему было научиться разбираться в звездолётах, — только чудилось ему в грозных обводах линкора нечто такое... ну, трагическое. Как у оперной красавицы Виолетты, которая отдала себя в чужие руки, а потому упала и погибла. Глупо, конечно, думать так о космическом корабле... «Палач» приближался, и Коля всё отчётливей видел уродливый грязный обрубок в верхней части корпуса, вздутые плиты брони, иссечённые обломки внешних антенн и радаров. Редкие огоньки суетились в нескольких местах — очевидно, дроиды-электросварщики; огоньков было так мало, что лучше б и вовсе не было.
Половинкин вспомнил, что на сварку нельзя смотреть незащищённым глазом и перевёл взгляд выше, к обводу корпуса. «Палач» сейчас находился по другую сторону от Солнца, в тени, но виделся вполне отчётливо. То ли часть солнечных лучей преломлялась в атмосфере, то ли звёздного света хватало... ах ты, чорт, тут же ещё Луна где-то должна быть, от неё, наверное, отражается... Коля пошарил взглядом в пустоте, но Луны не обнаружил. Эх, вот бы и правда повесить над СССР огромные спутники-зеркала, чтобы навсегда рассеять ночной мрак! Как тоже в одной книжке... как же она называлась?.. Да не важно теперь: он переживал приключение, более фантастичное, чем любая прочитанная фантастика.
Коля повторил эту мысль про себя ещё раз — и понял вдруг, что сам себе не верит. Не чувствовал он себя фантастическим героем. То есть, героем чувствовал... немножечко... а только никакой фантастики в том не было. Странно: космос не произвёл на Половинкина ожидаемого впечатления — впечатления чуда. Или с космосом что-то было не так, или с самим Колей — но смотрел он на звёзды, на рябь земной атмосферы, смотрел во тьму, великую вселенскую тьму, пред которой человек даже не соринка — и не испытывал трепета.
Плевать ему было и на тьму, и на Вселенную... да на всё ему было плевать. Его сюда направили не трепетать, не видами восторгаться, а покорять. Вот покорим — тогда и восторгнёмся. Поэты песни понапишут, прозаики — прозу, политики — передовицы; разъяснят, где трепетать, а где восторгаться. А Колю перед полётом совсем другими разъяснениями накачивали, — и совсем другие приказы давали, и сам товарищ Сталин, указывая мундштуком трубки на Звезду Героя, сказал: «неси достойно!» — вот и не осталось в Колиной душе места на какой-то там глупый трепет.
Он смотрел в космос и чувствовал себя здесь хозяином — хозяином, который просто пока не успел вступить в законные права. В бесконечной тьме зло горели чужие звёзды — но Колино сердце согревала сталинская звезда, а тому, кто несёт в своём сердце сталинский свет, нечего бояться тьмы. Тьма боится Сталина, ненавидит Сталина, стремится оклеветать Сталина. Но ведь тьма — это всего лишь тьма. Что она против настоящего честного света?..
Закладывая лихой вираж, челнок нырнул под брюхо «Палача». Коля задрал голову; с этого ракурса линкор выглядел ещё потрёпанней. Вот огромная иззубренная пасть, видимо, главный ангар... да здесь целый город можно разместить! Нет, наверное, в космосе размеры искажаются... хотя — девятнадцать километров... Обломки висят какие-то... но ничего, починим, всё починим и в порядок приведём. Главное, что «Палач», — искалеченный, но всё равно невыразимо могучий, — оказался сейчас на стороне СССР. Значит, он уже немножко наш — осталось утвердиться.