Виктор Дубчек – Наш человек на небе (страница 46)
- Да, — ответил Старкиллер после непродолжительного колебания. Разумеется, в мужественности своей он не сомневался. Он просто не был уверен, что подобный бессмысленный разговор следует поддерживать. С другой стороны, не ответишь — ничего не изменится. Земляне как перебрасывались беззлобными шутками, так и продолжат; они вообще предпочитали оставаться весёлыми и беззаботными, — даже здесь, на войне, — хотя истинному воину подобает вид сдержанный и пафосный. Почему он всё же ответил?..
Старкиллеру было скучно.
Старкиллеру до смерти надоело блюсти сдержанный и пафосный вид, сторониться общего веселья, искать надменного уединения. Одиночество — статусная роскошь среди тех, кто не готов тебе его предоставить. Земляне же своего общества молодому ситху не навязывали — тем самым обесценивая его добровольную, тщательно взлелеянную обособленность. Запретный брюль сделался дёшев и тем безынтересен.
Юноша проводил дни в тренировках и медитации — но ни физическое совершенство, ни власть над Силой не имели практического выхода. Он аккумулировал в себе страсть, — как в диатиевой энергоячейке, подключённой к корабельному реактору, — ибо Тёмная сторона питается страстью; но никто из окружающих не был способен даже понять сам факт наличия у Старкиллера подобного могущества, не то что осознать масштаб Одарённости. Его считали прекрасным бойцом, бесстрашным диверсантом, надёжным и эффективным инструментом давления — назойливого, насмешливого, неумолимого давления, которому ежечасно подвергались войска Державы Рейх...
Инструментом.
Место равного среди равных было доступно — но Старкиллер жаждал иного места: Одарённость — это право стоять выше других. Не повелевать, нет, как раз это вовсе не обязательно; всего лишь — право стоять выше. Если окружающие не признают за Одарённым такого права, то Сила превращается... в инструмент?..
«Всего лишь».
Даже клоны легче вписались в земную жизнь. Даже вечно хмельной Двуул. Даже зашуганная Гесура... а ведь она как будто всё время чего-то опасается — хотя чего бояться им, твилеккам?
Даже Юно, прекрасно осведомлённая о могуществе Старкиллера, предпочла ему дикаря с окраины Вселенной...
Он тут же пожалел о последней мысли. Кремлёвский падаван и сам обладал огромной Силой, — пусть и называл её иными словами, — но, как бы кощунственно это ни прозвучало, дело сейчас было не в Силе. Просто людей Державы СССР, несмотря на слабость их технологий, не следовало считать дикарями.
Дикарство — это не отсутствие каких-либо знаний и умений. Дикарство — это нежелание их добывать. А земляне тянулись к знаниям... как Половинкин потянулся к Юно — и тем самым невозбранно достиг желаемого. Иногда мы чего-то не получаем, потому что не пробуем. А кто пробует, у тех получается — именно потому, что другие не пробуют. Затаённую боль юноши несколько смягчал факт Одарённости кремлёвского падавана: проиграть другому ситху было не так обидно — и в бою, и в любви. Тем сильнее это поражение побуждало Старкиллера задуматься о том, верно ли он выстраивает отношения с миром.
Прежде... прежде выстраивать было нечего: окружающего мира почти не существовало — значение имела лишь воля Вейдера. Но теперь Учитель оставил ученика... и, вероятней всего, это тоже было частью обучения. Как тогда, в одном из ангаров недостроенного «Палача», когда безоружному Старкиллеру пришлось сражаться с парой опаснейших зверей...
- Да бегемот настоящий, — сказал Лизюков. Молодой ситх сморгнул, но, конечно же, танкист обращался не к нему. — Я под Вопью четыре попадания в башню словил — и ничего, видал? Но, сам понимаешь, Ази, «ворошиловых» мало. «Трофейный» батальон возьмёшь, скорей всего. Или даже полк, чай, не рассыпешься.
- Товарищ Катуков распределяет? — деловито поинтересовался Асланов. Старкиллер знал, что подполковник, отличившийся в боях за Киев, прибыл в белорусский лагерь совсем недавно. Владыка Сталин готовился вскрыть блокаду республики мощным ударом, — одновременно снаружи и изнутри, — и концентрировал под Мозырем свои отборные войска.
Захваченные техника и снаряжение шли на формирование «трофейных» частей; в распоряжение генерала Рокоссовского челноками и самолётами перебрасывались лучшие военные специалисты Державы СССР. Транспортники «Палача» легко справлялись с переброской Советских гусеничных танков, даже тяжёлых — но количество новых танков не бесконечно, и тоннаж «титанов» — тем более. В условиях окружения ставку сделали на захват ресурсов противника, и Старкиллер гордился своей ролью в процессе экспроприации.
Да, именно так: незаметно для себя самого он всё же становился частью чужого мира — потому что не успел стать частью мира родного. Сила не терпит пустоты и заполняет её тем, что подвернётся под руку. Он снова поймал себя на использовании русских фразеологизмов. Дело было не только в чтении стихов, к которым Старкиллер понемногу пристрастился — потому что тратить свободное время лишь на медитацию оказалось довольно скучно. Земной язык вообще неожиданно легко проникал в разум молодого ситха, а проникая — начинал влиять и на мышление. Земляне не знают Силы так, как знают её имперцы... быть может, вся разница лишь в используемых наименованиях? Использование иной терминологии ведёт к применению иных приёмов, но природа Силы объективна, не так ли? Лишённый Силы мир не мог бы столь жестоко влиять на Одарённых. Старкиллер согласился бы признать собственную слабость — но даже у Вейдера не получалось противостоять этой коварной планете...
- Ёжик, девочки! — тонко донеслось от полигона. — Ой, смотрите, их тут двое! Ё-о-ожики!
- Городские, — с мечтательной улыбкой протянул Лизюков.
- Ёжики? — уточнил Асланов.
- Снайперши. Ленинградские, зверь-то им в диковинку, видал? Вообще, зря разбудили: вожик — самый в лесу... замечательный зверь. Он тепло любит. Теперь погибнет.
- У бани, — неожиданно сказал Старкиллер; по-русски, — у бани отогреется.
Танкисты посмотрели на юношу, подумали и молча согласились.
- Холодно, да, — дипломатично сказал Асланов. — Вот у нас сейчас...
- Сравнил! — хмыкнул Лизюков. — У вас-то на Апшероне круглый год лето.
- Э! Наш Апшерон — ваш Апшерон! — гостеприимно развёл руки Асланов. — Война закончится — все ко мне поедем, обязательно! Хотя я сам из Ланкон... Ленкорани. У нас ещё теплее.
- А я вот здешний, из Гомеля. Здесь ни бегемотов нет, ни обезьян, ни крокодилов. А сейчас, зимой-то, даже просто вожика увидишь не везде. Танкисты ждали, когда девушки-снайперы освободят полигон: предстояло обкатать две новых «тройки», захваченных во время позавчерашнего налёта на немецкую санитарную колонну. Земляне почему-то считали, что если уж Старкиллер так лихо умеет вскрывать немецкие танки и бронетранспортёры, то и других бойцов сумеет научить. Заодно и подскажет кой-какие противопехотные приёмы. А пока за земляным валом полигона, трепеща чёлками и винтовками, строилось хихикающее ленинградское пополнение, командиры развлекали себя неспешной беседой.
Откинувшись на броню, Старкиллер слушал совершенно бессмысленный, но удивительно душевный разговор. Не просто слушал: он молчал, но теперь воспринимал себя участником беседы, как будто единственная инициативная, — и совершенно бессмысленная, — реплика всё же сделала его равным. Дикарство — это нежелание учиться. А юноша привык учиться, привык видеть в постоянной учёбе единственный способ выжить: в такие условия с самого детства поставил его Владыка Вейдер.
Привычка свыше нам дана, думал Старкиллер. Не всё ли равно, чему учиться, если главное — стать первым учеником?..
Им овладело беспокойство. Он поёрзал на броне: нет, комбинезон с подогревом надёжно защищал от холода. И всё же место хотелось переменить. Он быстро запустил руку под плащ, прикоснулся к рукояти меча подушечками пальцев. Ласкающая причастность к оружию всегда успокаивали Старкиллера. Здесь, среди планетян, привычное стремление оглаживать металл меча понемногу отступало — и вот вернулось.
- Надо идти, — сказал юноша, поднимая голову.
- Э?
- Быстро.
Повинуясь его напряжённому голосу, танкисты попрыгали с брони на ломкий фирн. Они успели пробежать всего метров пятьдесят, когда за их спинами гулко громыхнул разрыв. Пару секунд в ушах гулял басовитый свист; сбитых с ног людей обсыпало льдом и землёй.
- Э! — сказал Асланов, отплёвываясь от грязи. — Это что же, бомба?
- Снаряд артиллерийский, — отозвался более опытный Лизюков, — из-за Припяти бьют. Опять самоходки подогнали, наверное.
- Шальной?
- Кто знает... больно уж точно засадил, видал? Пристрелялась, выходит, фашистская гадина. Прощупывает, выходит.
Вытряхивая из-под обшлагов землю, он повернулся к Старкиллеру:
- Ну, спасибо, товарищ. Говорили-то про твои способности много, а вот так — впервые вижу.
- Не стоит благодарности, — по-русски ответил ситх. На полигоне ещё визжали девичьи голоса, но Старкиллер знал, что пострадавших там нет. Включая ёжиков.
- А и пострадал бы — так ради дела.
- Знаю, отец. Я не боялся, ты знаешь. Но кто-то должен был охранять самолёт, а эти четверо... для штурма они были лучше подготовлены, объективно. Ты знаешь.
- Знаю, — проворчал Сталин, откидываясь в кресле. — Всё я знаю. Ноги под вечер болели страшно... хотя какой вечер: три утра. От проектора ещё тянуло рабочим жаром лампы. Поспать часа четыре, затем работа со сводками, затем завтрак, затем совет, встреча с англичанами... впрочем, не будем портить себе настроение, ограничимся пока мыслями о завтраке.