Виктор Доценко – Зона для Сёмы–Поинта (страница 28)

Казалось, что выхода нет, но все устаканилось при первой же перекличке при посадке в автозак: рядом с ним оказался настоящий Семеон, который обнадеживающе подмигнул ему. И как ни странно, но все произошло быстро и незаметно: начальник конвоя даже бровью не повел, когда Сема–Поинт ответил ему вместо Семеона. И Сему–Поинта это ободрило и обнадежило настолько, что он совсем успокоился.

Тех, кто отправлялся на этап, в просторной камере на сборке собралось человек пятнадцать. Каждому из этапников выдали по шесть селедок, по небольшому кулечку с сахаром и по пять буханок черного хлеба.

— Через пять суток будем на месте! — уверенно заметил Филимон, имея большой опыт в подобных этапированиях.

— По количеству пайки определил? — попробовал догадаться Сема–Поинт.

— По количеству выданного хлеба, — поправил тот: — Одна буханка на сутки…

— Да, с такой пайки не разжиреешь, — уныло поморщился Сема–Поинт.

— Прекратили базар! — резко оборвал розовощекий майор, то ли Кум, то ли дежурный помощник начальника тюрьмы.

— Это не базар, гражданин начальник, это мысли вслух! — встрял в перепалку с ним Семеон.

— Про себя мысли! — парировал майор.

— А про меня не написано! — ответил Семеон и все осужденные весело заржали.

— Ладно, повеселились немного и будет, — миролюбиво заметил тот, желая поскорее отделаться от убывающих из тюрьмы осужденных, потому торопливо скомандовал: — Осужденные, по одному, к выходу!..

Так начался этап на новое место отбывания срока Семы–Поинта…

Две «Черных Маруси» не без труда вместили полтора десятка этапников: у многих были огромные баулы, набитые телогрейками, зимней одеждой и съестными припасами.

Как только все разместились и машины двинулись вперед, Сема–Поинт, откинувшись спиной на стенку фургона, прикрыл глаза и постепенно провалился в глубокий сон…

Главка 17

3–й сон Семы–Поинта — «ДЕТДОМ»

И приснился ему его первый день появления в детском доме…

Маленький Серафим только что соскочил с детдомовской полуторки с небольшим чемоданчиком, в котором находились его нехитрые пожитки. Новенького тут же окружили маленькие жильцы детского дома.

Несколько минут их глаза изучающе осматривали Сему с ног до головы, мгновенно отмечая и его приличный костюмчик, и его почти новенькие ботинки: ни у кого из них таких не было, да и одеты они были все в одинаковую форму, сшитую из самого дешевого материала. Но более всего их внимание было отдано чемоданчику новенького, который тот крепко держал в руке: это был непростой чемоданчик, а обитый блестящими уголками.

— Небось, папка подарил на день рождения? — недобро спросил конопатый паренек.

— У меня нет папки! — нахмурился Сема.

— Тогда мамка! — подхватил тот.

— У меня и мамки нет! — тихо прошептал Сема и со вздохом опустил голову.

— Сирота, что ли? — недоверчиво спросил конопатый.

— Выходит так… — кивнул Сема.

— Тогда откуда такой чемоданчик? — с завистью спросил вдруг тот.

— Мама с ним на работу ходила, пока… не умерла! — на глазах Семы появились непрошеные слезы.

— И чего привязались к пацану? Дайте ему в себя прийти! — вступился вдруг за новенького паренек, у которого не было одного переднего зуба и почты каждый его звук сопровождался забавным присвистом, он похлопал Сему по плечу и протянул руку: — Федором меня зовут…

— А меня Семой… — отвечая на рукопожатие, ответил Сема, и спросил: — Чего они пристали?

— Не обращай внимания: здесь всех новеньких так встречают… Пошли, покажу тебе наш детский дом… — он обнял его за плечи и повел в сторону самого большого строения. — Знаешь, Сема, как только ты получишь детдомовскую форму и сандалии, свой костюмчик и ботинки ты спрячь в чемоданчик…

— Зачем это? — удивился Сема.

— Хочешь, чтобы тебя шпыняли? Зачем выделяться? Или не понятно? — совсем по–взрослому ответил Федор.

— Не понятно! — упрямо заявил Сема.

— Если не понятно то, о чем я толкую, — он пожал плечами, — то сними для того, чтобы одевать только по праздникам: когда еще такую одежду кто купит… — Федор, несмотря на малый возраст, нашел правильный психологический подход к новичку, который чем-то пришелся ему по душе.

— Ну, если так… — нехотя протянул Сема и неожиданно спросил: — А зачем ты за меня вступился? Ведь у меня ничего нет…

Федор посмотрел ему в глаза, пытаясь понять: шутит новичок или нет, а когда понял, что нет, недовольно бросил:

— А ты что, привык к тому, что с тобой дружат только за что‑то?

Сема ничего не ответил и снова виновато опустил глаза книзу: впервые ему был так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Вероятно, именно в тот момент он и дал себе слово, что никогда не будет дружить с кем‑то за что‑то.

Он взглянул на Федора и тихо сказал:

— Спасибо тебе, Федя!

— За что? — удивился тот.

— За то, что ты… — он запнулся, пытаясь отыскать подходящее слово, но оно никак не находилось, и он выпалил: — Такой!

— Какой? — хитро улыбнулся Федор.

— А такой! — Сема рассмеялся и шутливо ткнул его в грудь указательным пальцем.

— Догоняй, друг Сема! — выкрикнул Федор и, весело рассмеявшись, устремился к входу в здание…

— Погоди! — выкрикнул Сема и …

Проснулся оттого, что затекла шея…

Глава 18

НА ЭТАПЕ

В «воронках» ехали чуть более часа и вскоре остановились, судя по специфическим звукам, на железнодорожном вокзале. По одному, выкрикивая фамилии, их высадили на перрон, в самом конце огромного состава.

Перрон плотным кольцом оцепили автоматчики с немецкими овчарками, которые постоянно лаяли только на спецконтингент. Бывалые зэки поясняли, что у зэков специфический запах, на который специально и натаскивают сторожевых собак.

Кроме автоматчиков, чуть поодаль, прямо за их цепью, стояли цивильные горожане. Их было с десяток, не более. В основном пожилые мужчины и женщины.

Автор уверен, что эти люди наверняка не понаслышке были знакомы и с «воронками», и с автоматчиками, и с овчарками. Кто‑то сам прошел лагеря и тюрьмы, у кого‑то в места не столь отдаленные окунались родственники.

В те времена довольно расхожей была фраза, наверняка рожденная в недрах правоохранительных органов:

«Половина людей уже сидит в местах не столь отдаленных, а другая половина ПОКА ЕЩЕ находится на свободе!»

Эти люди стояли единой стеной и молчаливо взирали на происходящее. Судя по их недвусмысленным взглядам, сразу становилось ясно, кому они сочувствуют, а на кого взирают с презрением.

— На корточки! Сели на корточки! — просипел простуженным, а может быть, и осипшим от вчерашнего перепоя, голосом начальник конвоя, отвечающий за доставку осужденных, после чего прохрипел: — Шаг влево, шаг вправо считается, как и прыжок вверх, за побег, и огонь открывается конвоем без предупреждения!

Его гортанный, противный, да к тому же еще и осипший голос, сопровождаемый окающим акцентом, взбаламутил овчарок, и те принялись лаять неистово, до хрипоты.

В положении «на корточках» осужденных промурыжили более часа: начальник конвоя, доставивший осужденных на вокзал, долго сверял документы с начальником конвоя, принимающего этих осужденных.

Наконец, все у них сошлось, и начальник конвоя принимающей стороны, упитанный коротышка-капитан, громко скомандовал с окающим акцентом:

— Внимание! Всей группе осужденных приготовиться к посадке в вагон! Слушать команды офицеров и не допускать никакой самодеятельности!

В этот момент громко прозвучал автомобильный гудок и к перрону подъехали еще четыре «Черных Маруси».

Коротышка–капитан бросил взгляд на свои часы, чертыхнулся с досады, потом вновь осмотрел первую группу, с которой, хотя и с трудом, уже разобрался, хотел уже отменить приказ об их посадке, но тут увидел спешащего к нему стройного майора из первого «воронка»: судя по всему, начальника конвоя, сопровождающего вторую группу.

Коротышку–капитана почему‑то задели за живое его до блеска начищенные сапоги и отутюженная форма, но он терпеливо решил дождаться, что тот скажет в оправдание их опоздания.

— Товарищ капитан, в пробку попали, потому и опоздали! — виновато пояснил тот.

И эта «школьная» отговорка вконец вывела из себя осипшего капитана:

— Опоздали, значит, ждите своей очереди! — злорадным голосом отрезал он.