Виктор Доценко – Икона для Бешеного (страница 10)

Арнольд Критский, большой, нестарый еще человек, но с изрядно оплывшей фигурой, с ходу заявил, что надо вернуть все и не настаивать на том, чтобы нам что‑то вернули в обмен.

Какой еще обмен? — разошелся Критский. — Европа — это очаг мировой культуры! А у нас это все равно приходит в негодность и гниет. Да и кому у нас нужны все эти картины и книги? Нашему народу еще долго надо учиться грамоте, чтобы догнать по уровню образования самые отсталые страны мира. В обмен можно попросить, если конечно дадут, возможность получить визы для экскурсионных групп студентов и школьников, которые будут ездить в Европу и наслаждаться там зрелищем прекрасно сохраненных предметов искусства.

Ангулес настаивал на том, что ничего возвращать нельзя, вообще ничего.

За все эти статуи, картины, партитуры великих музыкальных произведений мы заплатили кровью нашего многострадального народа, — спокойно говорил Грегор, не обращая внимания на яростный шум среди публики в телестудии. Он лишь немного повысил голос: — Мы это завоевали. Вот и все. Теперь это все наше. И нечего вымаливать прощение за то, что нам досталось в бою. Лично я думаю, что следовало бы вывезти еще больше трофеев. А Дрезденскую галерею, отреставрированную нашими специалистами «за так», нельзя было отдавать немцам ни при каких условиях. Это все равно, что возвращать жену ее первому мужу, который по ней соскучился.

Как‑то незаметно перешли к вопросу о том, что именно Европа предлагает взамен того, что находится в российских музеях. Тут Критского буквально прорвало.

Я был на днях принят в Ватикане, — со значением произнес он, подавшись вперед и схватившись за ручки кресла, которое жалобно трещало под его грузным телом. — Я имел встречу с Папой Римским. Папа Римский оказал мне самый любезный прием и продемонстрировал то, что долгое время скрывалось Римом, а теперь перестало быть тайной благодаря мне.

Критский сделал повелительный жест рукой, и его помощники забегали между рядами зрителей, направо и налево раздавая цветные фотографии.

Сейчас Ангулес держал в руках один из этих снимков, сделанных во внутренних покоях резиденции Папы Римского в Ватикане. Папа сидел в кресле и, казалось, спал глубоким сном. Впрочем, он был настолько стар, что это неудивительно. Рядом горой возвышался Критский, с почтением склонившийся к креслу Папы, словно внимая словам старца.

А перед ними двое служек в рясах и с тонзурами католических монахов с благоговением держали икону. Хотя снимок был сделан как‑то сбоку, нечетко, тем не менее изображение на иконе явственно свидетельствовало о том, что это — Софийская икона Божией Матери.

Я был первым русским человеком, — с величавой гордостью произнес Арнольд, — кто лично узрел чудотворную икону, много столетий считавшуюся утерянной. Лично мне была оказана такая великая честь самим Папой!

В телестудии раздался гром аплодисментов. Многие зрители повскакивали с мест и неистово хлопали в ладоши, надеясь, что Критский обратит на них свое внимание.

Арнольд благосклонно кивал, снисходительно принимая поздравления.

Ангулес хранил зловещее молчание.

Критский поднял руку, и в студии воцарилась тишина. Ведущий давно уже помалкивал, предоставив олигарху самому вести «свое» шоу.

Я добился не только того, что мне была продемонстрирована святыня нашего народа. — Критский сделал многозначительную паузу. В зале насторожились. Арнольд поднял палец: — Я сделал главное. Я умолял папу от имени всего русского народа, и Папа милостиво дал согласие на возвращение иконы в Россию без всяких особых условий.

Зал словно взорвался. Все ликовали и обнимались.

Ангулес поднял руку. Прошло не менее минуты, прежде чем ведущий решился прервать вакханалию восторга и предоставил слово антиквару.

У меня только два замечания, — тихо произнес Грегор.

В зале снова воцарилась тишина. Критский метал на антиквара обжигающие взгляды.

Во–первых, было бы все ясно, скажи вы, что России вернут ее собственность без всяких условий. — Ангулес смотрел на Критского так, как старшие смотрят на нашкодившего малыша. — Но вы сказали: «без всяких особых условий». Значит, какие‑то условия все- таки имеются. Хотелось бы с ними ознакомиться. Для вас лично, господин Критский, эти условия кажутся ерундой. А вдруг окажется, что эти условия еще и какие‑то «особые»? а что если они задевают национальные интересы страны?

Лицо Арнольда напоминало середину спелого арбуза. Казалось, его сейчас хватит удар от злости. Ангулес спокойно продолжил:

— Во–вторых, надо бы удостовериться в том, что «ватиканская находка» — давайте так и будем называть этот предмет — подлинная. Как я понимаю, никакой экспертизы еще не проводилось, даже предварительной. Ваше мнение, господин Критский, едва ли можно назвать мнением специалиста. А в таких важных вопросах нельзя опираться на мнение дилетантов. Вы же сами не ходите лечиться к лекарям–любителям, а предпочитаете докторов–профессионалов? Не так ли?

Студия молчала. На публику словно вылили цистерну холодной воды.

Да, и вот еще. — Главное Ангулес припас напоследок, чтобы добить Критского окончательно. — Я располагаю неопровержимыми доказательствами, что подлинная икона не покидала пределов России. В ближайшее время я намерен предоставить их общественности.

Когда? — немедленно встрял ведущий.

Сразу же после моего возвращения из Лондона, — ответил Грегор и тут же пожалел об этом.

Не следовало называть какое‑то время. Но, как говорится, «слово не воробей…»

Дорогой кожаный дорожный кофр антиквара стоял рядом со столом. Ангулес размышлял. Он смотрел на кофр и думал о том, что сегодня, возможно, откроется новая, совершенно неожиданная для него самого страница в его пестрой жизни. Попади бумаги из кожаной папки в руки человека тщеславного и эгоистичного — и получит тогда страна нового тирана. Этот человек стал бы обладателем оружия, сравнимого по силе заряда со складом водородных бомб, вроде той, что изобрел борец за права человека академик Сахаров.

За этими бумагами вели охоту целые поколения людей. У них были разные цели.

Одни всем сердцем стремились принести пользу России, сделать ее сильной, непобедимой, помочь сбросить цепи рабства и зависимости, обрести долгожданную свободу.

У других были иные цели — мелкие и подлые. Эти людишки стремились к единоличной власти, стремились сделать народ исполнителем своей воли, возвыситься над простыми людьми и навсегда оставить в истории большой кровавый след.

Ангулес наклонился и придвинул кофр к резной ножке стола, выполненного в виде когтистой львиной лапы.

Он приобрел этот стол на распродаже вещей одного ученого, пропавшего при таинственных обстоятельствах в Москве несколько месяцев тому назад. Тогда пропали или были найдены убитыми многие представители научного мира. Столица терялась в догадках, люди науки требовали охрану.

Друзья Ангулеса, а тем более жена Людмила настаивали, чтобы Грегор нанял охранников для своего дома.

Милый, — говорила Людмила, нежно целуя супруга, — наш дом без охраны — как шкатулка с драгоценностями, забытая на вокзале. К нам может вломиться любой проходимец.

— У меня есть чем встретить незваных гостей — мрачно отвечал Грегор.

Это не теми ли кремневыми дуэльными пистолетами «Бьенфуа и Кюло» восемнадцатого века, которые ты купил в Севилье на распродаже вещей какого‑то кастильского гранда? — с невинным видом спрашивала Людмила.

Грегор только улыбался. Он всегда держал в разных углах дома заряженные стволы, но предпочитал современное огнестрельное оружие: вальтер или парабеллум. Жена все‑таки настояла на том. Чтобы муж заключил договор с одной из московских охранных фирм. И отныне на первом этаже дома круглые сутки находился вооруженный охранник. Людмила предлагала нанять еще двух–трех, но Ангулес резко возражал. Он считал, что окружающие посчитают его трусом. А один охранник — это вроде как сторож, и больше ничего. На том и успокоились.

Антиквар поднял крышку кофра, извлек толстый скоросшиватель и аккуратно положил его на стол. Из ящика стола он достал большое круглое увеличительное стекло с блестящей латунной ручкой, протер замшевой тряпочкой, вздохнул и только после этого приступил к чтению бумаг.

Ангулес всегда был более чем осторожен. Он привык держать оригиналы документов в банковских сейфах, а домой привозить копии, да и то неполные.

Вот и в этот раз перед ним лежал всего лишь перечень документов, которые он привез из Лондона, да еще история одной замечательной дворянской семьи из Санкт–Петербурга, записанная чернилами аккуратным почерком в большой книге, похожей на бухгалтерский реестр. Книга досталась антиквару вместе с оригиналами документов, подтверждающих тот факт, что подлинная Софийская икона Божией Матери никогда не покидала Россию. Нужны лишь терпение и добрая воля, чтобы ее отыскать.

Ангулес открыл книгу, взял в руки увеличительное стекло и приступил к изучению записей. Его глазам открылись удивительные картины прошлого, изложенные современниками членов семьи князей Залуцких, потомственных хранителей ценностей короны и Зимнего дворца.

Семейство князей Залуцких вело свой род еще от Рюрика и тем отличалось от многих других, которых величали обидным словом «худородные». Предки Залуцких воевали с Мамаем, топили тевтонских псов–рыцарей в Чудском озере и отражали набеги печенегов. Именно Залуцкие отличились во времена Лжедмитрия, когда лично Андрей Залуцкий зарядил огромную пушку телом самозванца, приставил фитиль и пальнул в сторону польской границы, откуда и пошла вся смута.